1917 год. История в лицах

МОЛОТ Форумы ЗА ЖИЗНЬ 1917 год. История в лицах

В этой теме 5 ответов, 1 участник, последнее обновление  Arc 3 мес. назад.

Просмотр 6 сообщений - с 1 по 6 (из 6 всего)
  • Автор
    Сообщения
  • #2635

    Arc
    Модератор

    Керенский.

    У нас, господа, есть гораздо более опасный враг, чем немецкие влияния, чем предательство и измена отдельных лиц. Это — система: это система безответственного деспотизма, система средневекового представления о государстве не как об европейском современном государстве, а как о вотчине, где есть господин и холопы.

    Так вот, господа, вы провозгласили здесь устами депутата Маклакова, весьма категорически сказавшего отсюда: «Настало время решительно сказать: или мы, или вы!». Да кто же эти «вы»?!
    Что это — Протопоповы, Распутины? Эти сегодняшние очередные фигуранты? Или наконец вы поняли, где корень зла, вы поняли наконец, что корень зла — это личный режим, это сконцентрирование вокруг фигуры власти всех подонков общественности, которые не управляют государством, которые не руководствуются интересами государства, которые льстят, восхваляя личные качества человека, заискивают и получают свои личные выгоды и делают свои личные карьеры?

    И вот я и спрошу вас, гг. члены Государственной думы (а вместе с вами — и ту общественность, которую вы представляете): что же, наконец, эти три года войны привели вас к тому основному убеждению, которое, и только оно одно, может вас соединить с нами, представителями демократии?! Поняли ли вы, что исторической задачей русского народа в настоящий момент является задача уничтожения средневекового режима немедленно во что бы то ни стало, героическими личными жертвами тех людей, которые это исповедуют и которые этого хотят? Как сочетать это ваше убеждение, если оно есть, с тем, что отсюда подчеркивается, что вы хотите бороться только «законными средствами»?!

    Александр Бенуа

    Сегодня в редакции после мрачного политического разговора с Гессеном я, уходя, придержал его, куда-то спешащего, и говорю (разумеется, без надежды на то, что мои слова могут иметь какое-либо действие): «Умоляю вас — откажитесь от Константинополя», — иначе говоря, от войны до победного конца. В ответ получаю нечто очень симптоматическое; сначала он с унылым видом отвернулся, затем улыбнулся грустной усмешкой и наконец произнес: «Это теперь все равно бесполезно, все равно все летит к черту!».

    Выходит, что они, вояки, это как будто наконец осознали. Несомненно, что не сегодня-завтра им достанется власть, полнота власти, и вот единственное, в чем они ее проявят, будет заключаться в такой благородной (но, увы, бессмысленной, безумной) «честности» и в напрасной погоне за чем-то несбыточным (и ненужным). Какой ужас!

    Сергей Маковский

    Талый снег на Ивановской улице обратился в густую грязную жижу. По обыкновению, я вышел из дома часов в одиннадцать утра и позвал извозчика, собираясь в типографию Голике и Вильборга. Ко мне подъехал «Ванька» — старенький, словно мхом обросший, с седой всклоченной бороденкой. И лошадь — под стать, понурая и лохматая. И вот, не успел он, сторговавшись со мной, отстегнуть полость саней, как слева, от Разьезжей, подошли вплотную три каких-то субъекта, одетых в кожу, вида полуинтеллигентного (сразу узнать было — рабочие). Подошли и большими ножницами (какими деревья подстригают) подрезали у лошадиной морды вожжи. Все — молча.

    Извозчик мой, тоже не сказав ни слова, а только значительно как-то посмотрев на забастовщиков, вылез из саней, потащив за собой длинный свой армяк, встал рядом с санями посреди улицы и опустился на колени. Затем снял свою меховую шапку, размашисто осенил себя крестным знаменем и поклонился до земли, лбом прямо в снежную жижу. Откинувшись назад, но продолжая стоять на коленях, он произнес, так неожиданно для своего мизерного вида, зычным голосом:

    — Спасибо, братцы! Началось… Помилуй, Господи!

    Ни забастовщики, ни уже успевшие столпиться прохожие не отозвались ни словом. После этого извозчик поднялся, надел шапку, подошел к лошади, так же медленно и важно связал разрезанные вожжи, влез бочком на свой облучек и, ни на кого не взглянув, рысцой отъехал прочь. А я вернулся к себе …

    Ясно почувствовалось мне, что действительно — «началось» и добром не кончится.

    Жорж Морис Полеолог

    На какую ни стать точку зрения — политическую, умственную, нравственную, религиозную — русский представляет всегда парадоксальное явление чрезмерной покорности, соединенной с сильнейшим духом возмущения.

    Мужик известен своим терпением и фатализмом, своим добродушием и пассивностью, он иногда поразительно прекрасен в своей кротости и покорности. Но вот он вдруг переходит к протесту и бунту. И тотчас его неистовство доводит его до ужасных преступлений и жестокой мести, до пароксизма преступности и дикости.

    Нет излишества, на которые не были бы способны русский мужчина или русская женщина, лишь только они решили «утвердить свою свободную личность».

    Михаил Родзянко

    Государь, Ваш предок в тяжкую годину, когда стране грозила неминуемая гибель, не поколебался доверить власть лицу, облеченному общественным доверием, и страна была спасена, а имя императора Александра I золотыми буквами записано на страницах не только русской, но и мировой истории.

    Со всею горячностью, на которую мы только способны, с сознанием того патриотического долга, который на нас всех лежит, мы молим Вас, государь, последуйте примеру Вашего благородного предка. Бьет двенадцатый час, и слишком близко время, когда всякое обращение к разуму народа станет запоздалым и бесполезным.

    Михаил Родзянко

    Открытие Думы обошлось совершенно спокойно. Никаких рабочих не было, и только вокруг по дворам было расставлено бесконечное множество полиции. Чтобы не подлить еще больше масла в огонь и не усиливать и без того напряженное настроение, я ограничился в своей речи только упоминанием об армии и ее безропотном исполнении долга. Вместо общеполитических прений заседание оказалось посвященным продовольственному вопросу, так как министр земледелия Риттих пожелал говорить и произнес очень длинную речь.

    Центр поддерживал Риттиха, кадеты резко на него нападали. Из речи Риттиха было ясно, что в короткий срок ему немногое удалось сделать и что с продовольствием у нас полный хаос. Городам из-за неорганизованности подвоза грозит голод, в Сибири залежи мяса, масла и хлеба, разверстка между губерниями сделана неправильно, таким образом, что хлебные губернии поставляли недостаточно, а губернии, которым самим не хватало хлеба, были обложены чрезмерно. Крестьяне, напуганные разными разверстками, переписками и слухами о реквизициях, стали тщательно прятать хлеб, закапывая его, или спешили продать скупщикам.

    Владимир Ленин

    Прямее и решительнее надо выступать против смешного пацифизма французов (добиться социализма без революции и т. п.) и смешной веры в демократию.

    Василий Краков

    Меновая торговля: солдатики за кусок сахара приобретают пучки соломы для подстилки от жителей. За куски сахара покупается и женская любовь, а с ней — венера и сифилис.

    Harrisburg Telegraph

    При получении гражданства США финном, приехавшим из России, судья из Джерси-Сити спросил:

    — Какова Конституция Соединенных Штатов, по вашему мнению?

    — Мне кажется, что она очень крепкая и здоровая, — ответил финн.

    После такой ремарки судья отправил его на пять дней за решетку, чтобы обдумать ответ, и аннулировал его временный вид на жительство. Принимая во внимание, что с того момента, когда демократы пришли к власти, наша конституция находится на больничном, такое наказание за невежество весьма справедливо.

    Ведомости московского градоначальства и столичной полиции

    Воспрещается электрическое освещение реклам, вывесок, выставочных витрин в торговых и иных заведениях, а также наружное электрическое освещение театров, кинематографов, магазинов, ресторанов, клубов и проч. помещений общественного пользования.

    Примечание. Допускается электрическое освещение подъездов вышеуказанных помещений общей силой света не свыше 25 свечей, за исключением Императорских и частных театров, для каждого из коих допускается на время съезда и разъезда публики общая сила света наружного освещения не свыше 200 свечей.

    Отчеты о количестве израсходованного электричества должны предъявляться по требованию полиции. Виновные в нарушении сего обязательного постановления подвергаются в административном порядке заключению в тюрьме до 3-х месяцев или денежному штрафу до 3000 рублей. При повторном обнаружении случаев неисполнения сего постановления прекращается отпуск электрической энергии.

    Рюрик Ивнев

    Шел «на блины», по дороге увидел толпу, кто-то кого-то бил, я было прошел, но быстро вернулся, как-то нехорошо заволновавшись и «залюбопытничавшись». Смотрю: какой-то хулиганистый мальчишка (такие иногда бывают полотеры) лет 17-ти бьет другого, меньшего, лет 14-15-ти. И я вдруг ясно почувствовал в душе, что мне хорошо, что мне приятно, и я бы с удовольствием так целый день стоял бы и смотрел, как он бьет его и издевается над ним, стоял бы так же спокойно и тупо, как стояли эти швейцары, дворники, мальчишки…

    Маленький мальчик не мог угомониться и все продолжал лезть к своему обидчику, как бабочка на огонь… Наконец, он крикнул ему сквозь слезы: «Карманник». В эту минуту как раз я и подошел близко к ним. Старший за «карманника» еще ударил его и повалил на землю, и вдруг в эту минуту я совсем машинально, прямо даже не могу понять, как это случилось, заступился за него, взял его и увел подальше от буяна. Мальчик ревел и все-таки рвался к обидчику (зная, наверное, что тот в сто раз сильнее его), а я шел и отговаривал его возвращаться, ласково гладил, а сам думал, как было бы хорошо, если бы на улице никого не было, и старший бил бы, бил бы без конца маленького, а я бы стоял и смотрел…

    Темная, темная, несчастная душа! Поймешь ли ты небо, поймешь ли ты поле? Я все думаю — и не могу себе ответить, что бы я сделал, если бы осуществилось мое желание и я бы очутился зрителем в этом подлом истязательном театре, правда смотрел бы или кинулся бы заступаться?

    И ответить не могу.

    Из того, что я теперь заступился, ведь не следует, что я заступился бы потом.
    P.S. Сижу, «ковыряюсь» в мыслях и жалею, почему я заступился, а не глядел, что будет дальше.

    Жорж Морис Палеолог

    Сегодня вечером я даю обед великой княгине Марии Павловне и ее сыну, великому князю Борису. С очень убитым видом она объявляет мне, что должна послезавтра ехать в Кисловодск, на северном склоне Кавказа:

    — Мне очень нужны солнце и покой, — говорит она мне. — Волнения последнего времени истощили меня. И я уеду с сердцем, полным страха… Что успеет произойти до тех пор, пока я снова увижу вас? Так продолжаться не может!

    — Дела идут не лучше?

    — Нет. И как им идти лучше? Императрица вполне овладела императором, а она советуется только с Протопоповым, который каждую ночь спрашивает совета у духа Распутина… Я не могу вам сказать, до какой степени я упала духом. Со всех сторон я все вижу в черном свете. Я жду наихудших несчастий… Но бог не может хотеть, чтоб Россия погибла.

    — Бог поддерживает лишь тех, кто борется, и я никогда не слыхал, чтоб он помешал самоубийству. А ведь то, что сейчас делает император, это настоящее самоубийство для него самого, для его династии и для его народа.

    — Но что же делать?

    — Бороться! Недавнее вмешательство великих князей не удалось: надо его возобновить на более широких основаниях и, разрешите мне прибавить, в более серьезном, менее фрондирующем, более политическом духе… В Государственном Совете и в Думе есть, как направо, так и налево, превосходные элементы для организации сопротивления злоупотреблениям самодержавия. Если бы все благоразумные люди и патриоты, заседающие в этих двух собраниях, объединились для общего дела общественного спасения; если бы они умеренно, последовательно и твердо взялись доказать императору, что он ведет Россию к пропасти; если бы императорская фамилия сговорилась, чтоб заговорить таким же языком, старательно избегая всякой тени тайны и заговора; если бы удалось создать таким образом в высших сферах государства единодушную волю к национальному возрождению — я думаю, что Протопопов, Добровольский и вся камарилья императрицы скоро пали бы… Но надо спешить! Опасность близка; важен каждый час. Если спасение не придет сверху, революция произойдет снизу. А тогда это будет катастрофа!

    Она отвечает мне только безнадежным жестом. Затем, вспомнив о своей придворной роли, где она занимает первое место, она приглашает несколько дам подойти к ней…

    Лев Троцкий

    Социалистическая партия Соединенных Штатов чрезвычайно отстала в идейном смысле даже от европейского социал-патриотизма. В Соединенных Штатах есть обширный слой преуспевающих и полууспевающих врачей, адвокатов, дантистов, инженеров и прочих, которые делят свои драгоценные досуги между концертами европейских знаменитостей и американской социалистической партией. Их миросозерцание состоит из обрывков и лоскутов усвоенной в студенческие годы премудрости.

    Так как каждый из них имеет, кроме того, автомобиль, то их выбирают неизменно в руководящие комитеты, комиссии и делегации партии. Эта чванная публика налагает печать своего духа на американский социализм. Первого моего соприкосновения с этими людьми было достаточно, чтобы вызвать в них откровенную ненависть ко мне. Мои чувства к ним, может быть, более спокойные, также не отличались симпатией. Мы принадлежали к разным мирам. В моих глазах они были самой гнилой частью того мира, против которого я вел и веду борьбу.

    Константин Паустовский

    Я обошел дом, увидел узкую дверь, обитую рваным войлоком, и сильно постучал. В доме было мертвенно тихо. В это время дверь внезапно распахнулась. На пороге ее стоял маленький старичок в черном, вытертом до дыр ватном халате, подпоясанном полотенцем. На голове у старика была шелковая шапочка. Все его лицо было завязано грязным бинтом. Из-под бинта торчала клочьями вата, коричневая от йода. Старичок гневно посмотрел на меня совершенно синими, как у ребенка, глазами и спросил высоким голосом:

    — А вы не из рода Буниных?

    — Нет, что вы!

    — Тогда пойдемте.

    Мне казалось, что я попал в начало прошлого века, к гоголевскому Плюшкину. До этого я не представлял себе, что на Руси сохранились такие дома и такие люди.

    — Чем вы сейчас занимаетесь, — сказал старичок, — меня не интересует. Дом я вам на лето сдам, но при непременном условии, что вы коз заводить не будете. А то три года назад жил здесь у меня Бунин. Сомнительный господин! Христопродавец! Коз завел, а они и рады — все яблони погрызли.

    — Писатель Бунин? — спросил я.

    — Нет. Брат его, акцизный чиновник. Приезжал и писатель. Приличнее несколько своего чиновного брата, но тоже, скажу вам, не пойму, чем кичится! Мелкопоместные людишки!

    Я решил вступиться за Бунина, применяясь к понятиям старичка.

    — Ну что вы, — сказал я, — ведь Бунины — старый дворянский род.

    — Старый? — насмешливо спросил старичок, посмотрел на меня, как на безнадежного тупицу, и покачал головой. — Старый! Так я постарше! Я в бархатных книгах записан. Ежели вы как следует учили историю государства Российского, то должны знать древность моего рода.

    Тогда только я вспомнил, что сапожник назвал мне фамилию этого старичка — Шуйский. Неужели передо мной стоял последний отпрыск царского рода Шуйских? Что за чертовщина!

    — Я с вас возьму 50 за все лето. Деньги, конечно, немалые. Но у меня и траты немалые. Я с супругой своей в прошлом году разошелся. Она, старая ведьма, живет сейчас в Ефремове, и нет-нет, а приходится ей отвалить то пять, а то и десять рублей. Только бесполезно. Она деньги на любовников тратит. Нету хорошей осины, чтобы ее повесить.

    В Ефремове Варвара Петровна подтвердила мне, что этот старичок действительно последний князь Шуйский. Правда, у него был сын, но лет сорок назад Шуйский продал его за десять тысяч рублей какому-то бездетному дольскому магнату. Тому нужен был наследник, чтобы после его смерти огромные имения — майораты — не распылились среди родни, а остались в одних руках. Ловкие секретари дворянских присутствий нашли магнату мальчика хороших кровей — Шуйского, и магнат купил и усыновил его.

    Биржевые ведомости

    Не хватает гробов. Очевидно, бывают и такие кризисы. Анекдоты потешающихся фельетонистов, анекдоты насчет того, что вслед за зеленными, мясными и иными хвостами, «устанавливаются» в хвост перед лавками, торгующими похоронными принадлежностями, и «свежие покойники» начинают походить на самую серьезную истину.

    Гробовой кризис, если можно так выразиться, переживает сейчас город Ставрополь. В Ставрополе сильная нехватка досок. А без досок, как известно, и самый легонький гроб не изготовить.

    Петроградская газета

    Нынешняя Масленица отличается от всех предыдущих весьма существенным признаком: она почти… блинопустна. По крайней мере, как приходится слышать, большинство обывателей в этом году решило «блинками не баловаться». Не потому, что в «переживаемое нами серьезное время» … и т.д. Нет, просто по причинам, так сказать, реально-хозяйственным.

    Во-первых, не из чего делать блины: мука таинственно исчезла, и добыть ее удается только немногим исключительным счастливчикам. Собственно говоря, этой одной причины уже вполне достаточно. Но обыватели, оправдываясь в нарушении масленичных традиций, приводят еще и ряд других, смягчающих вину обстоятельств.

    Во-вторых, — говорят они, — кроме муки, нет и настоящей сметаны.

    С блинопустной Масленицей вас!

    Константин Станиславский

    В Москве и в других городах России во время сезона устраивается очень много благотворительных спектаклей, концертов, вечеров, лекций об искусстве и проч. Нет общества, которое бы не прибегало к помощи артистов при осуществлении своих добрых целей. И школы, и народные университеты, и педагоги, и учащаяся молодежь, и библиотеки, и богадельни, приюты, ясли, больницы, попечительства, военные учреждения, частные лица — все идут к нам в тяжелые минуты своего существования. По приблизительному подсчету, в Москве ежегодно устраивается до шестисот благотворительных концертов, спектаклей и вечеров, которые приносят до двух миллионов рублей.

    Кто же благотворит?

    Благотворители, патронессы, устроители концертов. Им — непосредственная благодарность из уст нуждающихся, им признание заслуг, почет, им при старом строе — чины и ордена. Я не хочу умалять заслуг благотворителей; их труд велик, а помыслы чисты. Но артисты? Какова их роль в этом большом художественно-благотворительном деле? Артисты поют, читают, играют, танцуют. Им хлопают, делают овации, подносят цветы; их благодарят изустно, письменно и печатно.

    Так ли уж легка эта художественно-благотворительная деятельность? Артисты знают, чего это им стоит, сколько энергии, сил, нервов и времени она требует. И хорошо еще, если один концерт в вечер, а то и два, и три. Бывают концерты после только что сыгранного спектакля в своем театре; бывают концерты в промежутках между актами пьесы, в которой занят артист. И так — 50, 80, 100 концертов в сезон! Это уже повинность, тяжелая добровольная служба, которой артист отдает последние минуты необходимого ему отдыха.

    Лев Троцкий

    После объявления немцами неограниченной подводной войны на всех восточных вокзалах и в портах Соединенных Штатов сосредоточились горы боевых запасов, закупорив железные дороги. Цены на предметы потребления сразу сделали скачок вверх, и я наблюдал в богатейшем Нью-Йорке, как десятки тысяч женщин-матерей выходили на улицу, опрокидывали лотки и громили лавки с предметами потребления. Что-то будет во всем свете после войны.

    Рюрик Ивнев

    Я, скорее, люблю евреев, но есть среди них какой-то особый сорт «поганых евреев», который кладет тень на все еврейство. (Впрочем, может быть, это физиологически противные люди, уродливые, маленькие, плюгавые и с огромным запасом наглости.) Был сегодня в «Биржевке» у Волынского. Встретился с ним в передней, он мне что-то сказал и брызнул слюной и попал в глаз. Мне стало так омерзительно, я едва доехал до дому и здесь хорошенько вымылся душистым миндальным мылом. Все это пустяки, конечно, но меня интересуют в этих пустяках совсем не пустячные вопросы.

    Прежде всего, почему если бы мне брызнул в глаз русский, то мне было бы, конечно, противно, но не так… Не потому ли мне противна так «еврейская» слюна «Акима Львовича», что с детства нам внушают, что евреи — это мерзкая, низкая «народность», которая неизмеримо ниже нас… И ведь есть в евреях действительно что-то отталкивающее: это их наглость. Он и посмотрит не так, и засмеется не так, а особенно, если ему дать власть. О, что тогда будет…

    Я так ясно вижу их торжествующие, оплевывающие лица в минуту их физического превосходства!
    Перечел написанное, и мне стало стыдно… Справедлив ли я к евреям, даже к «плюгавым, слюнявым евреям»?

    Бертран Рассел

    Нынешние власть имущие — воплощение зла, и существующий порядок вещей обречен. Совершить переход от него к новому общественному строю с минимальным кровопролитием при максимальном сохранении того, что ценно в нашей цивилизации, — трудная проблема.

    Александр Бенуа

    Снова идиотский банкет. Бодрящие речи. Воздыхания о Царьграде. Кровавая пошлятина! У нас из кухни проник слух, что на днях здесь готовится забастовка. И такая странная версия: «Всех квартирантов будут выгонять на улицу»! Несомненно, до карикатуры отголосок каких-либо митинговых речей… Вероятно, «товарищи» (или, как их называет барон Рауш, «со-ции», и при этом дьяволически ржет) зашевелились не на шутку. Все же ничего толкового и решительного сейчас не предвидится. «Гидру» раздавит без труда рутина полицейской техники. Вот разве что и полиция в полном развале? Об этом поговаривают. Тогда берегись, наш брат буржуй…

    Николай Врангель

    «Беспорядки» обывателя не пугают. К ним привыкли. Поводов к классовой борьбе, казалось, нет, потому что не было ненависти к имущим классам, которые разделяли со всем населением тяготы военного времени. Все слои населения одинаково испытывают неудовольствие против правительства, и поэтому опасаться кровавых эксцессов причин нет. Даже полиция не волнуется. Как и все остальные, она привыкла к беспорядкам и не видит в них ничего угрожающего. Толпа не горит тем огнем, который внушением передается и посторонних заражает, заставляет бессознательно ощущать то, что ощущает она, и следовать за ней.

    Павел Рябушинский

    Приспешники власти не хотят слышать слов правды и зажимают всем рот, но и с зажатым ртом мы должны говорить правду как граждане государства, любящие и дорожащие своей страной. Представители земств городов, дворянства уже произнесли свое обличительное слово, вынесли свой приговор. Очередь остается за нами, торгово-промышленный класс творит и направляет экономическую жизнь страны, создает ее материальное благополучие; в этом заключается его первенствующее значение в каждой стране. Если раньше говорили noblesse oblige — дворянство обязывает, теперь нужно сказать proprite oblige — собственность обязывает.

    Посмотрите же на жалкие ряды наших министров, не есть ли это насмеяние не только над русским народом, но и нашими союзниками? Естественно, что при таких условиях все классы общества, весь русский народ, жаждущий победы над врагом, произнес свой приговор над властью. Мы чувствуем, что общественная атмосфера становится в напряжение. Непоправимо власть нарушила народное давление. Страшно становится за Россию, когда нам приходится с подозрением относиться к своей собственной власти, когда народ спрашивает тебя: «За кого она — эта власть?».

    Создавшееся невыносимое положение нам всем понятно; лишь одна русская власть остается глуха ко всем к ней обращениям, не слышно стона и сдержанного ропота народа. И в результате все мы сейчас остановились и чего-то ждем. Что нам делать во имя спасения России? Мы знаем только, что так продолжаться не может.

    Александр Жиркевич

    Москва. Приехал лечиться на короткое время, а уже скучно, сиротливо мне без обычной работы в симбирских госпиталях и тюрьмах, и я, проснувшись по обыкновению рано, сидя в отвратительно грязном и дорогом номере меблированных комнат на Мясницкой, коротаю время за писанием дневника. Слякоть, трескотня, звонки трамваев, рев автомобилей, толпа, вспышки электричества — все это не гармонирует с моим настроением: я за эту войну, как сова, привык прятаться от шума, света, людей… А тут содом и гоморра, точно войны и нет!

    Владимир Марковников

    До боли возмущаешься людьми, в руках которых, может быть, судьба всего будущего. Честолюбие, власть, положение — для них все. Им приносится в жертву общее благополучие, честь и доброе имя. Никогда, кажется, я не питал такого отвращения ко всем «сферам». А они продолжают веселиться и жить, как будто ничего не бывало. Шальные деньги пускаются по ветру, как пыль. Глядя на них, заражаются все слои населения, и нажива во что бы то ни стало, ни перед чем не останавливаясь, как зараза, захватывает всех. Деморализация простого народа идет гигантскими шагами. Чувствуется, как наша несчастная Россия каким-то демоном влечется к ужасной катастрофе.

    Александр Вертинский

    С фронта везли и везли новые эшелоны калек — безногих, безруких, слепых, изуродованных шрапнелью и немецкими разрывными пулями. Все школы, частные дома, где были большие залы, институты, гимназии, пустующие магазины — все было приспособлено под госпитали.

    Страна дрожала как от озноба, сжигаемая внутренним огнем. Россию лихорадило. Но богемы это не касалось. Все продолжали жить своими интересами: издавали сборники стихов, грызлись между собой, эпатировали буржуа, писали заумные стихи, выставляли на выставках явно издевательские полотна и притворялись гениями. И сквозь весь этот вороний грай, крик, писк и вой, покрывая его своей мощью, грозно гремел голос Маяковского:

    Вам, проживающим за оргией оргию,
    имеющим ванную и теплый клозет!
    Как вам не стыдно о представленных к Георгию
    вычитывать из столбцов газет?!

    Ему свистели. В кабаре и кафе в него летели бутылки. Помню, как я ловил их и швырял обратно в публику, когда мы выступали как то в Петрограде в «Бродячей собаке», и как Борис Пронин — директор кабаре — вывел нас через чёрный ход на улицу, спасая от разъярённой толпы гостей.

    Григорий Гутоп

    Мы снова тонем в безбрежном море слов, хотя все согласны, что договорились до конца, что прибавить к сказанному нечего. Положение настоящего времени можно охарактеризовать так: мы чувствуем, что стоим на вулкане и ежеминутно ждем взрыва.

    #2640

    Arc
    Модератор

    Ахиллес Алфераки

    О нашей внутренней политике тошно и говорить. Думская комиссия отвергла законопроект о Министерстве народного здравия. Понимаешь всю подлость и глупость такого решения. Ведь всем хорошо известно, что самое больное место в жизни нашего народа — это необеспеченность его в санитарном отношении.

    Земских же средств никогда не хватит даже на десятую часть необходимых мер. Так нет же: отчего не пришли сперва поклониться думским лекарям и ветеринарам. Предательство и позор, которым Вильгельм, вероятно, пользуется. Дума еще не решила, но говорят, что и она провалит законопроект. Месть всей стране за вражду к правительству. Право, задаешь себе вопрос, что хуже: наше правительство или наша Дума. И я скажу по совести: одно другого стоит.

    Василий Кравков

    Был вчера приглашен ветеринарным врачом к нему вечером на очередной «банкет». Для штабной братии продолжаются сплошные веселые «расплюевские дни». Вчерашние приятели проворовавшегося корнета сегодня, с началом судебного следствия, уже усердно вешают на нем собак, рассказывая такие вещи о мошеннических проделках столбового зубра, о которых раньше молчали. Посмотришь повнимательнее на всех этих «гг. людей» — и придешь к заключению, что друзей среди них можно приобрести, только заставив силой убеждать себя. Не иначе! Пробыл я в гоготавшей под обжирательство с выпивкой компании часа два и ушел, не досидевши до конца, домой с самочувствием окунувшегося в говно человека…

    #2641

    Arc
    Модератор

    Рюрик Ивнев

    Я не поверю, не поверю, не поверю, чтобы в мире, с его богатством, с умом людей, с добротой сердец многих, нельзя было бы так устроить, чтобы по улицам не бродили полуголодные (голодные! это вернее) китайцы в летних шароварах с нелепыми, никем не покупаемыми бумажными цветами.

    Боже! Боже! Что же мешает этому переустройству?

    Петроградская газета

    Квартирно-комнатный кризис становится с каждым днем все острее и острее. Нет свободных квартир, нет комнат. Стали появляться объявления в таком роде: «Умоляю отзывчивых людей сдать комнату. Могу платить до 80 р. в месяц». Казалось бы, город должен отозваться на эту вопиющую жилищную нужду. Это его прямая задача. Надо же облегчить жизненные условия тем, кто переселяется в столицу с семьями, кто не может жить в меблированных комнатах и гостиницах в силу непомерно высоких цен.

    Частная предприимчивость, зная насколько подорожали рабочие руки и строительные материалы, уже три года как почти совершенно прекратила удовлетворять эту потребность населения. Те из домовладельцев, которые за последний год сумели приспособить свои вновь отстроенные дома для жилья, сдали квартиры по баснословно высоким ценам, так как они ушли из под действия нового закона, нормирующего квартирную плату. На квартирном и комнатном кризисах спекулируют, пользуясь стесненным положением столичных жителей. И страшно видеть это полное невмешательство города в одну из вопиющих нужд — жилищную.

    Русское слово

    В русской издательской деятельности Сытин сыграл роль историческую. Он и распространял, и значительно удешевил русскую книгу. Когда он стал издавать газету, он и тут проявил свой широкий американский размах. Этот «американизм» выразился в том, что он больше всего налег на информацию и поставил эту газетную информацию так широко, как и не видывали на Руси.

    За истекшие 50 лет из подручного мальчика в книжном ларьке московского букиниста Шарапова Сытин превратился в самого крупного и самого богатого русского издателя, и его собственный книжный ларек вылился в огромное многоэтажное здание европейского типа, в охватывающую всю Россию сеть книжных складов, одним словом, самое крупное издательское дело в России.

    Приобщение издательства к культурной идее оказалось чрезвычайно выгодным и в коммерческом отношении, и это обстоятельство, может быть, придает особую культурную ценность Сытинскому облику. Нет ничего удивительного в том, что культурными издателями были такие люди, как Павленков и Стасюлевич. Но доказывать книжным коммерсантам и лавочникам Никольского рынка, что культурность и прогрессивность издательства не только коммерчески безопасны, но и коммерчески выгодны, — в этом крупная историческая заслуга Сытина.

    Жорж Морис Палеолог

    Мне только что передали длинный разговор, который вела недавно императрица с вятским епископом, преосвященным Феофаном. Этот духовный сановник — креатура Распутина, но язык, которым он говорил с императрицей, свидетельствует о его свободном и серьезном уме.

    Царица сначала расспрашивала его об отношении его пасомых к войне. Преосвященный Феофан ответил, что в его епископии, простирающейся на восток от Урала, патриотизм не очень пострадал. Но у него были с других точек зрения важные причины для печали и тревоги: он каждый день констатировал ужасающие успехи деморализации народа. Солдаты, прибивающие из армии, больные, раненые, отпускные, проповедуют гнусные идеи: они прикидываются неверующими атеистами, они доходят до богохульства и святотатства, видно сейчас, что они знались с интеллигентами и евреями…

    Кинематографы, которые теперь можно видеть в любом местечке, тоже являются причиной нравственного разложения. Эти мелодраматические приключения, сцены похищения, воровства, убийства слишком опьяняют простые души мужиков — их воображение восплаеняется, они теряют рассудок. Епископ этим объяснял небывалое число сенсационных преступлений, зарегистрированных за последние несколько месяцев не только в Вятской епископии, но и в соседних епископиях: в Екатеринбурге, Тобольске, Перми и Самаре. В подтверждение своих слов он показал императрице фотографии разгромленных магазинов, разграбленных домов, трупов изувеченных, с явно ненормальной дерзостью и преступностью.

    Многие врачи и аптекари приобрели привычку впрыскивать себе морфий; через них употребление этого лекарства распространилось среди офицеров, чиновников, инженеров, студентов. Вскоре и больничные служители последовали этому примеру. Это было гораздо опаснее, потому что они начали морфий продавать; все знали в Вятке кабаки, в которых производилась торговля морфием. У полиции были основательные причины для того, чтобы закрывать на это глаза.

    Преосвященный Феофан заключил так: «Нужда, до которой доведен в настоящее время священник, принуждает его на позорное торгашество, которое лишает его всякого престижа, всякого достоинства. Я предвижу великие несчастья для нашей святой церкви, если ее верховный покровитель, наш обожаемый благочестивый государь, скоро не реформирует ее».

    В устах епископа-распутинца такая речь является знаменательным предсказанием.

    Максим Горький

    Издание «Луча» отодвигается месяца на два в будущее. Нам «изменили» некоторые ловкие люди, я склонен думать, что им было приказано изменить нам. Не очень хотят видеть «Луч» служители нечистой силы.

    Прошлой ночью видел себя фокусником; стоял на сцене великолепного театра, пред великолепной публикой в трико белого цвета и уверял зрителей:

    — Господа, вы видите, на мне нет фрака!
    — Видим, — ревет публика.
    — Мне некуда прятать вещи…
    — Некуда, — орет публика.

    Я взмахиваю палочкой и на сцене является — лев! Живой, рычит! Все испугались, а я — тоже. Махнул палочкой а — на месте льва — самовар! Кипит и эдак, знаете, гудит — у-у-у!

    Я захохотал от радости и проснулся. Что сей сон значит? Нездоров, вторую неделю торчу дома. Жить — очень нехорошо!

    Карл Абрахам — Зигмунд Фрейд

    Дорогой господин профессор, среди моих пациентов сейчас есть два пациента с неврозами навязчивых состояний, которые и без обстоятельного анализа подтвердили ваши и Джонса предположения. Возможно, можно будет потом их использовать.

    Кстати, вчера я нашёл в «Тиле Уленшпигеле» сон, где говорится о Тиле трёхлетнем, и который, как мне кажется, не имеет прецедента в нашей литературе. Может быть, мы его опубликуем в разделе мелочей в журнале с пометкой, что это — открытое исполнение детского желания. Там написано так: «Однажды утром он рассказал отцу о том, что ему приснилось ночью. «Папа, сказал он, — сегодня ночью во сне я видел пирог». «Это хорошее предзнаменование, сын, — ответил отец Клаус, — дай мне пфенниг, чтобы истолковать твой сон». «Папа, — возразил Тиль, — если бы у меня был один пфенниг, я бы видел пирог не во сне»».

    #2649

    Arc
    Модератор

    Константин Паустовский

    По пустынной улице бежал навстречу нам человек. При слабом свете уличного фонаря я заметил, что он был без шапки, в одной косоворотке и босиком. В руке он держал сапожную колодку.

    Человек бросился к нам.

    — Милые! — закричал он и схватил меня за руку. — Слыхали? Нет царя! Осталась одна Россия.

    Павел Дыбенко

    Все украшены красными бантами. На всех лицах — ликование. Только несколько странно: вместе с голодными рабочими, работницами и студентами с красными бантами идут упитанные, разжиревшие буржуи и тоже поют: «Долго в цепях нас держали, долго нас голод томил…». Бедные! Где же это они изголодались, истомились?

    Анна Ахматова

    Будет то же самое, что было во Франции во время Великой революции, будет, может быть, хуже.

    Александр Бенуа

    А пожалуй, это и РЕВОЛЮЦИЯ!

    Теперь и во мне возникла тревога, что выразилось уже в том, что я проснулся в 6 часов. Тревожность (скрываемая изо всех сил) проявляется в повышенной раздражительности. Меня злят наши девочки, слишком беспечно, шумливо и весело воспринимающие события. Уже за кофием Дуня взбудораживает всех сообщением, что она только что, высунувшись в окошко, увидела, как со Среднего проспекта к Тучкову мосту сворачивают один за другим автомобили с красными флагами.

    У меня впечатление как-то двоится. Многое из того, что видишь и слышишь, носит слишком случайный, бессвязный характер. Многие беспорядки, несомненно, не имеют какого-либо революционного смысла и вызваны паникой и негодованием при ощущении ныне уж несомненно наступившего голода! Но, может быть, многим руководит и чья-то воля.

    Альфред Нокс

    Мой слуга Иван принес новость, что идет активная перестрел­ка на Выборгском острове и на направлении к Невскому. Из Кронштадта прибыли моряки, которые присоединились к вос­ставшим. Толпы возбужденных вооруженных людей разъезжают повсюду в автомобилях, выкрикивая приветствия в толпу и при­ветствуемые толпой. Иван считает, что все «прекрасно организо­вано»! По его словам, в Михайловском манеже назначены орато­ры, которые просвещают народ. Любой может туда попасть по желанию. Это представляется моему слуге пределом человеческо­го счастья.

    Жорж Морис Палеолог

    У Летнего сада я встречаю одного из эфиопов, которые караулили у двери императора. Милый негр тоже одел цивильное платье, у него слезы на глазах. Я говорю ему несколько слов утешения и пожимаю руку. В то время как он удаляется, я следую за ним опечаленным взглядом. В этом падении целой политической и социальной системы он представляет для меня былую царскую пышность, живописный и великолепный церемониал, установленный некогда Елизаветой и Екатериной Великой, все обаяние, которое вызывали эти слова, отныне ничего не означающие, «русский Двор».

    Надо было бы, чтобы император немедленно преклонился перед совершившимися фактами, назначив министрами Временный комитет Думы и амнистировав мятежников. Я думаю даже, что, если бы он лично показался армии и народу, если бы он сам с паперти Казанского собора заявил, что для России начинается новая эра, его бы приветствовали… Но завтра это было бы уже слишком поздно… Есть прекрасный стих Лукиана, который применим к началу всех революций: Ruit irrevocabile vulgus. Я повторял его себе сегодня ночью. В бурных условиях, какие мы сейчас переживаем, безвозвратное совершается быстро.

    Юлия Ден

    Государыня сказала, что неоднократно посылала телеграммы Императору, но ответа так и не получила. Немного позднее Она приняла графа Бенкендорфа и полковника Гротена, которые уведомили Императрицу о том, что Гвардейскому экипажу следует находиться во Дворце, так как, судя по донесениям, толпа, поддерживаемая Думой, направляется в сторону Красного Села. Императрица тотчас же согласилась. Ее действительно обрадовала мысль, что Гвардейский экипаж расположится во Дворце. Что же касается Великих княжон, те пришли в неописуемый восторг. «Мы словно опять на нашей яхте», — восклицали Они.

    Вернулась во Дворец Государыня во взволнованном, приподнятом настроении. Она сияла, Она верила в «народ», и веру в Ней поддерживали воспоминания о тех узах, которые некогда связывали Ее с ним и которые — увы! — были этим народом преданы забвению.

    — Они Наши друзья, — твердила Ее Величество. — Они так Нам преданы.

    Увы, скоро ей предстояло узнать, что зачастую слова «Иуда» и «друг» становятся синонимами.

    Александр Тихонов

    На первом заседании Петроградского совета было поручено трем депутатам, в том числе и мне, составить и напечатать к утру первый номер «Известий». На рассвете с кипой сырых оттисков я вышел на улицу. Около Невского на меня налетел Маяковский в расстегнутой шинели и без шапки. Он поднял меня и все лицо залепил поцелуями, он что-то кричал, кого-то звал, махал руками:

    — Сюда! Сюда! Газеты!

    Я стоял перед ним, как дерево под ураганом.

    Около вокзала послышалась перестрелка. Маяковский бросился в ту сторону.

    — Куда вы?

    — Там же стреляют! — закричал он в упоении.

    — У вас нет оружия!

    — Я всю ночь бегаю туда, где стреляют.

    — Зачем?

    — Не знаю! Бежим!

    Он выхватил у меня пачку газет и, размахивая ими, как знаменем, убежал туда, где стреляли.

    Зинаида Гиппиус

    Идут «воззва­ния», от которых так и ударило затхлостью, точно эти бумажки с 1905 года пролежали в сыром подвале. Это по тону, и почти дословно — живая «Новая Жизнь» «социалдемократа-большевика» Ленина пятых годов. И та же припод­нятая тупость, и невежество, и непонимание момента, вре­мени, истории.

    Будет еще борьба. Господи! Спаси Россию. Спаси, спаси, спаси. Внутренне спаси, по-Твоему веди.

    Сидим в столовой — звонок. Три полусолдата, маль­чишки. Сильно в подпитии. С ружьями и револьверами. Пришли «отбирать оружие». Вид, однако, добродушный. Ра­ды.

    Александр Протопопов

    Утром, часов в 9, я встал, ибо не раздевался, попил чай с черным хлебом, и так как сторож очень беспокоился, не стали бы меня отыскивать, то я отправился к брату на Калашникову пристань. Однако дойти туда было трудно: толпы запружали улицу, проезжали автомобили с солдатами и рабочими, шла канонада где-то; идти было очень опасно; могли узнать , и тогда — не знаю, остался ли бы я живым.

    Я зашел к одному бедному мастеру, которого знал и которого любил. Он глазам не верил, глядя на меня; пригрел, угостил чем мог, утешал; и тени робости мое присутствие у него не вызвало. Великая душа в теле простолюдина.

    В листке я прочел, что Дума образовала Исполнительный комитет и вызывает бывших членов правительства и что меня никак не найдут. Подумав, я решил сам пойти в Думу. Неужели же я грешнее всех? Боже, что я чувствовал, проходя теперь, чужой, отверженный, к этому зданию, столь мне близ­кому в течение 9 почти лет. Господи, никто не знает путей, и не судьи мы сами жизни своей, грехов своих.

    У Думы — груда войск, пушек, народу. Все заполонено толпою. Я спросил какого-то студента провести меня в Исполнительный комитет. Узнав, кто я, он вцепился в мою руку: «Этого не надо, я не убегу, раз сам сюда пришел», — сказал я; он оставил меня. Стали звать Керенского. Он пришел — и, сказав строго, что его одного надо слушать, ибо кругом кричали солдаты, штатские и офицеры, — повел меня в павильон министров, где я оказался под арестом. Я был болен и измучен, и, надо сказать, я тронут за сердце и никогда не забуду его ласку при этой первой тяжелой нашей встрече.

    Ночь я провел на диване, укрыв­шись пальто.

    #2650

    Arc
    Модератор

    Максимилиан Волошин

    Никто не может быть более жесток, чем люди сентиментальные. Прекрасным примером служит поколение, создавшее Великую французскую революцию. Ведь это было как раз поколение сентименталистов, это были те Вертеры, которые не застрелились от любви в 19 лет. А в 20 лет они стали членами Конвента. Вспомним, что Робеспьер, будучи коронным судьей, до Революции, подал в отставку, чтобы не подписать смертного приговора, что страшный Кутон был способен плакать над смертью канарейки, что Сен-Жюст писал чувствительные поэмы, что вся жизнь Марата была исступленным порывом жалости к народу, что Каррье, устраивавший Нантские Нуаяды, был охвачен судорожной любовью к народу, что даже сам Наполеон когда-то, в юности, помышлял о романтическом самоубийстве.

    ****
    Я все время чувствую интеллигентскую ложь, прикрывающую подлин­ную реальность революции. Редакции периодических изданий, вновь приоткрыв­шиеся для меня во время войны, захлопываются снова пе­ред моими статьями о революции, которые я имею наив­ность предлагать, забыв, что там, где начинается свобода печати, — свобода мысли кончается.

    ****

    Я приехал в Петербург утром из Москвы. По Москве ходили смутные слухи о забастовке и называли имя Гапона. Проходя по Литейному, я увидел на тротуарах толпы людей; все, задрав головы, смотрели расширенными от ужаса глазами. Вдруг я разглядел, что во всех санях, которые проезжали мимо меня, находились не живые люди, а трупы. Извозчичьи сани слишком малы, чтобы можно было уложить тело: поэтому убитые были привязаны. В одних санях я увидел близко рабочего: черная густая жидкость вытекла у него из глаза и застыла в бороде; рядом с ним другой, в окровавленной шубе, с отрезанной кистью, еще живой, он сидел прямо, а потом тяжело привалился к спинке. В следующих санях везли труп женщины, с запрокинутой назад и болтающейся головой: у нее был прострелен череп. Дальше труп красиво одетой девочки, лет десяти.

    В этот момент я увидел на небе три солнца — явление, которое наблюдается в сильные холода и, по веро­вании некоторых, служит предзнаменованием больших народных бедствий. На Васильевском острове толпы не было, но были патрули. Меня не пропустили дальше Третьей линии. Все было так мирно, что я и не подозревал, что в этот момент на соседних улицах воздвигались баррикады. Когда я повернул назад, меня остановил патруль. Пока я говорил с солдатами, подошел бледный, с дрожащей челюстью рабочий, в истерзанных одеждах, и, обращаясь частью ко мне, частью к солдатам, рассказал, что на Дворцовой площади по толпе были даны два залпа.

    Только к концу дня начали ясно видеть смысл всего этого. Каждый в отдельности видел лишь часть картины, и только в последующие дни стал охватывать ужас от случившегося, когда уже не происходило кровавых событий. В народе говорили: «Последние дни настали. Брат поднялся на брата… Царь отдал приказ стрелять по иконам».

    ****
    Милле продал «Angelus» за 5 франков, а после его смерти он был перепродан в Америку за 500 тысяч франков. Это типичный образец возрастания ценности художественных произведений. Художник получает самую малую часть исторической ценности своего произведения, а между тем он каждым своим новым произведением подымает рыночную ценность всего им сделанного ранее. Выявляющаяся ценность обогащает только перекупщиков, минуя самого художника. Было бы справедливо, чтобы он имел свою долю в этом возрастании ценности в виде процентного отчисления в его пользу с чистой прибыли с каждой перепродажи его произведений.

    Владимир Сухомлинов

    Какая-то компания вооруженных людей арестовывает меня на квартире и везет в Таврический дворец, где уже организовалась новая власть.Во время переезда в грузовом автомобиле, субъект в очках держал против моего виска браунинг, дуло которого стукалось мне в голову на ухабах.

    Меня повели к Керенскому. Подошел ко мне какой-то приличный господин, подал мне ножницы и попросил очень вежливо, чтобы я спорол погоны. Я их просто отвязал и отдал ему; тогда он попросил и мой Георгиевский крест, но я его не отдал, и к моему удивлению, бывший тут часовой, молодой солдатик, вступился за меня и сказал:

    — Вы, господин (а не «товарищ»), этого не понимаете, это заслуженное и так отнимать, да еще такой крест, — не полагается.

    Наконец появился Керенский, небольшого роста, бритый как актер. Мне он ничего не говорил, а обратился к нижним чинам и в приподнятом тоне сказал, что вот, мол, бывший военный министр царский, который очень виноват и его будут судить, а пока он им повелевает, чтобы волос с головы моей не упал. Хорошо, что я был в фуражке, а то люди убедились бы, что им нечего оберегать на моей голове.

    Василий Шульгин

    Вошел Керенский. За ним двое солдат с винтовками. Между винтовками какой-то человек с пакетами. Трагически-повелительно Керенский взял пакет из рук человека:

    — Наши секретные договоры с державами… Спрячьте…

    И исчез так же драматически…

    — Господи, что же мы будем с ними делать? — сказал Шидловский. — Ведь даже шкафа у нас нет…

    Куда же деть эти секретные договоры? Это ведь самые важные государственные документы, какие есть. Откуда Керенский их добыл? Этот человек был из Министерства иностранных дел. Очевидно, видя, что делается, он бросился к Керенскому, так как боялся, что не в состоянии будет их сохранить. Так же нельзя! Ну, спасли эти договоры, но все остальное могут растащить… Мало ли по всем министерствам государственно важных документов? Неужели же все их сюда свалить? И куда? Нет не только шкафа, но даже ящика нет в столе, что с ними делать?.

    Но кто-то нашелся:

    — Знаете что — бросим их под стол… Под скатертью ведь совершенно не видно… Никому в голову не придет искать их там… Смотрите… — И пакет отправился под стол… Зеленая бархатная скатерть опустилась до самого пола… Великолепно, как раз самое подходящее место для хранения важнейших актов Державы Российской…

    Полно! Есть ли еще эта держава? Государство ли это или сплошной огромный, колоссальный сумасшедший дом?

    Опять Керенский… Опять с солдатами, что еще они тащат?

    — Тут два миллиона рублей. Из какого-то министерства притащили… Так больше нельзя… Надо скорее назначить комиссаров… Где Михаил Владимирович?

    – На улице…

    – Кричит «ура»? Довольно кричать «ура». Надо делом заняться… господа члены Комитета!..

    #7496

    Arc
    Модератор

    Газета «Раннее утро»

    Секретарем фракции большевиков в Думу передана резолюция фабрично-заводского комитета печати Яковлева. В резолюции поднимается вопрос о необходимости урегулирования продажи по карточкам мяса и хлеба. Между прочим, в резолюции говорится:

    «В то время как во всех семьях после долгого ожидания все потрясены нехваткой продуктов, в это время в первоклассных ресторанах по одному жесту богача на столе появляется скатерть-самобранка с разного рода жаркими, под разными соусами, и ломти белоснежного хлеба, а в окнах гастрономических магазинов из того мяса, из которого не могли нам дать и 10 золотников, к услугам тех же богачей разного рода не мясо, а колбасы, названия которых не перечесть».

    Заявление заканчивается так:
    «Мы требуем немедленного прекращения такой несправедливости, требуем, чтобы карточная система не была ширмой, за которой богатый класс жрет куски мяса и хлебы, принадлежащего всему населению. А для этого мы требуем категорического запрета отпускать хлеб и мясо для ресторанов, кофеен, разного рода варьете и других притонов обжорства и разгула. Мы требуем прекращения пира во время чумы».

    Иван Бунин

    Какое ничтожество и мелкость черт у ребят молодых! Говорили эти мужики, что они про новый строй смутно знают. Да и откуда? Всю жизнь видели только Осиновые Дворы! И не может интересоваться другим и своим государством. Как возможно народоправство, если нет знания своего государства, ощущения его, — русской земли, а не своей только десятины!

    Шесть часов вечера. Сейчас выходил. Как хорошо. Осеннее пальто как раз впору. Приятный холодок по рукам. Какое счастье дышать этим сладким прохладным ветром, ровно тянущим с юга вот уже много дней, идти по сухой земле, смотреть на сад, на дерево, еще оставшееся в коричневатой листве, краснеющей не то от зари (хотя заря почти бесцветна), не то своей краской. Вся аллея засыпана краснеющей, сухой, сморщенной листвой, чем-то сладко пахнущей.

    Правительство «твердо, решило подавить погромы». Смешно! Уговорами? Нет, это не ему сделать! «Они и министры-то немного почище нас!» Вчера в полдень разговор с солдатом Алексеем — бешено против Корнилова, во всем виноваты начальники, «мы большевики, пролетариат, на нас не обращают внимания, а вон немцы…». Младенцы, полуживотная тьма!

    Нет никого материальней нашего народа. Все сады срубят. Даже едя и пья, не преследуют вкуса — лишь бы нажраться. Бабы готовят еду с раздражением. А как, в сущности, не терпят власти, принуждения! Попробуй-ка введи обязательное обучение! С револьвером у виска надо ими править. А как пользуются всяким стихийным бедствием, когда все сходит с рук, — сейчас убивать докторов (холерные бунты), хотя не настолько идиоты, чтобы вполне верить, что отравляют колодцы. Злой народ! Участвовать в общественной жизни, в управлении государством — не могут, не хотят за всю историю.

Просмотр 6 сообщений - с 1 по 6 (из 6 всего)

Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.