1917 года — о революции в России

МОЛОТ Форумы История 1917 года — о революции в России

В этой теме 3 ответа, 1 участник, последнее обновление  Arc 12 мес. назад.

Просмотр 4 сообщений - с 1 по 4 (из 4 всего)
  • Автор
    Сообщения
  • #3137

    Arc
    Модератор

    В конце февраля в России произошла революция. С тех пор много чего успело произойти. Вот как газета Frankfurter Zeitung оценивала ситуацию в статье от 20 апреля 1917 года.
    Месяц прошел с того момента, как последний царь вынужден был отречься от престола, что стало успешным финалом быстротечной революции в Петербурге. Старый царизм уже стал «историческим воспоминанием», как это сформулировал наш военный корреспондент на востоке, пообщавшись с российскими военнопленными. Назвать этот режим, который даже никто не решился защищать, чем-то большим, чем мрачное и грустное воспоминание, конечно, нельзя.

    При проведении революции в этой огромной империи кое-где возникли трудности с полицией, которая, впрочем, больше защищалась сама, нежели защищала правопорядок. Успех революции тем удивительнее, что он был достигнут посреди войны — даже многие русские удивились этому. Объясняется это не только тем, что старая система насквозь прогнила, и уж тем более не только техническими трудностями с транспортом и обеспечением. Такие трудности есть везде, но в других местах они не приводят к революциям. А в России трудности возникли лишь в относительно небольшой части империи, в то время как вся остальная страна революцию поддержала. Беспорядки в Петербурге никогда не увенчались бы успехом, хотя их затеял пролетариат, уже имевший многолетний опыт больших стачек.

    Одна лишь Государственная Дума тоже была бессильна — больше, чем другие парламенты, потому что она лишь условно могла выказывать претензии на то, чтобы представлять всю Россию. Комбинация обоих факторов, примечательная решительностью лидеров, обеспечила быстротечность и относительную бескровность революции. Но и этот результат не стал бы возможен без поддержки всей страны. Сейчас оно получено (хотя перспективы на будущее переустройство пока неясны), и возврат к прошлому состоянию, к «историческому воспоминанию», похоже, полностью исключен.

    ттт1

    Конечно, большая революция в России не может начаться и закончиться всего за месяц. В этой империи создавать заново нужно практически все, что как-то связано с правовым государством; даже от прошлого управления можно взять с собой в будущее лишь отдельные части. Перед русскими стоит большая задача на много лет вперед. Сначала людям, взявшим в хаосе мартовских дней власть в свои руки, необходимо создать «временное строение», и под его прикрытием следует начать работу по закладке фундамента будущего государства.

    Эту задачу чрезвычайно осложняет внутренняя война, сковывающая Россию изнутри, и еще больше осложняет ее тот факт, что к этим насущным проблемам российской политики добавляются последствия двойной причины революции, которые еще более важны, чем временные меры по внутреннему обустройству. С другой стороны, для нас было бы опасной иллюзией упускать из вида, что война может стать фактором, нивелирующим внутренние противоречия среди русских.

    Конечно, шовинистический лозунг, под которым Кадетская партия в августе 1914 года смело ввязалась в войну, сегодня стих, но если бы широкие массы, которые, похоже, во многих вопросах указывают Временному правительству, что ему делать, пришли бы к выводу, что завоевания революции подвергаются опасности со стороны мирного движения, то французским правительственным агентам, работающим в Петербурге под прикрытием социалистических пропагандистов, стало бы очень легко вести свою игру.

    А завоевания революции до сегодняшнего момента не так уж и малы. Действительно, считалось, что нужно все воссоздавать заново. Единственный государственный орган, который был в России поистине вездесущим, — полицию — сначала надо было повсюду упразднить. Поэтому ее повсюду заменили милицией. Это, похоже, удалось сделать без особых проблем — даже в сельской местности. В том, что кое-откуда сообщают о крестьянских протестах, нет ничего удивительного. Даже в мирные времена случалось, что крестьяне поджигали дома местных помещиков. Намного более удивительно, что крестьяне вообще довольно спокойно восприняли революцию, потому что, судя по сообщениям о беспорядках, ими оказались охвачены лишь очень немногочисленные районы.

    В одной лишь Бессарабии новый порядок еще не был установлен. В этой граничащей с Румынией области — совершенно особенные социальные и экономические обстоятельства, сильно отличающиеся от условий во всей остальной России. Однако с упразднением полиции была решена лишь часть наиболее насущных задач; необходимо было сделать так, чтобы местные органы самоуправления — земства и общинные советы — завоевали реальный авторитет. Во многих местах для этого пришлось серьезно «омолодить» состав избираемых органов власти и расширить их полномочия.

    Эту задачу, в общем и целом, также удалось успешно решить. Если это впечатление подтвердится, то это будет значить для Временного правительства нечто намного большее, чем громкие события в столице, замеченные общественностью всего мира и потому имеющие такое значение, которого они, возможно, и не заслуживали. Для первых действий революционеров примечательно то, что для констатации признаков активного сопротивления или внутренней неспособности народа к новому порядку, приходится обращаться к мелочам.

    Конечно, там и тут создавала трудности полиция, а многочисленные агенты старого правительства, которым поначалу сильно недостает их жалования и «дополнительных доходов», работают по «проверенным» старым схемам, распространяя дезинформацию и провоцируя «погромные» настроения, которые не всегда направлены только против евреев, и настраивая на всевозможные преступления выпущенных на свободу заключенных. Собственно говоря, освобождение заключенных в соответствии с отданным в первые же дни после революции распоряжением стало одним из самых плохих явлений. Добровольцы, вступившие в ряды милиции, конечно, не имеют никакого опыта борьбы с преступниками-рецидивистами. Так что в крупных городах ситуация, похоже, до сих пор остается беспокойной. Кстати, у этой «амнистии» хватает и забавных нюансов, о которых рассказывали сами заключенные.

    ттт1

    Так, например, в тюрьмах Одессы узники «свергли» своих охранников и назначили вместо них новых, которым торжественно поклялись не предпринимать попыток к побегу. На одном из собраний заключенных были приняты политические решения, а также были избраны уполномоченные по закупкам продовольствия в городе. Несколько заключенных были выпущены на свободу «под честное слово». В одном из ресторанов Одессы они под предводительством одного осужденного к пожизненному сроку уличного бандита провели собрание, которое отменило принятые в тюрьме решения и обещало новому правительству помогать в обеспечении порядка и безопасности, чтобы получить право вернуться потом в полноправное гражданское общество.

    Подобные происшествия российская пресса описывает с юмором, которого они, собственно говоря, вполне заслуживают. Из некоторых городов, в частности, в Восточной Сибири, передают, что революционеры обнаружили у полиции крупные склады с алкогольной продукцией, которая после этого была торжественно сожжена.

    Между тем, Временное правительство распорядилось принять ряд мер, которые были поддержаны, в частности, радикальной оппозицией из рядов социалистов и призваны постепенно изменить устоявшийся образ России. Однако новое правительство также освободило противоправно вывезенных гражданских заключенных с вражеских территорий — этот шаг говорит, по меньшей мере, о большой политической мудрости и о человеколюбии новой власти. Кроме того, она отменила смертные казни, которые хотя и должны были применяться лишь на территориях, где действовало военное положение, на самом деле применялись повсеместно, в первую очередь, по отношению к преступникам, которые каким-либо образом демонстрировали свою «политическую окраску».

    Мера, принятая Керенским, становится особенно важной, потому что до сих пор не решена судьба царской семьи (которая, кстати, по-прежнему содержится под арестом во дворце в Царском селе). Отмена смертных казней также несколько ограничивает свободу действий некоторых фанатиков-экстремистов. Наконец, указы о равноправии разных национальностей стали великодушным решением ряда трудных, но зачастую искусственно и без особой надобности заостренных вопросов. Если бы такие решения были приняты в мирное время и в спокойной обстановке, то в связи с ними возникли бы многочисленные вопросы, но сейчас ничто другое было невозможно. Как бы то ни было, у нового правительства появилось значительно больше власти, которую не стоит недооценивать, потому что оно смогло заручиться поддержкой «иноземных народов».

    В первую очередь, благодарность к нему должны испытывать евреи, но и украинцы также должны быть весьма признательны за новые свободы, которые для них, пожалуй, вдвое более ценны после ограничений, введенных во время войны. Армянам и грузинам революция также обещает лучшие жизненные условия, так что они тоже должны быть довольны. Понятно, что людям, познакомившимся с Россией, в первую очередь, с исторической точки зрения, и верящим, что столетняя борьба царизма за утопическое объединение огромной империи отвечает пути, обусловленному необходимостью, нелегко свыкнуться с представлениями о стране с федеральным устройством.

    Именно на войне, когда повсюду требуется максимальная концентрация государственной власти, люди склонны видеть в подобном «размывании» прежней Российской империи ее ослабление. В настоящий момент это, пожалуй, действительно так, хотя это пока еще ничем не доказано. Но на самом деле свободное деление на регионы в значительно большей степени соответствует, так сказать, «естественным» природным условиям возникновения Российской империи, чем искусственно созданная единица, которая «сковала» все территории, входившие в империю, и никак не могла предотвратить центробежную силу, имевшую отрицательные последствия для единого государства, в то время как в рамках федерации ее отдельные члены получат достаточно пространства для самостоятельности.

    Старый режим оставил революционным силам огромное количество трудных, зачастую и вовсе нерешаемых задач. Было бы, конечно, наивно упрекать новую власть в том, что она не смогла в одночасье решить транспортные проблемы и повсеместно организовать бесперебойное снабжение продовольствием. Проблемы, годами копившиеся из-за неумелой хозяйственной деятельности, невозможно решить в течение всего нескольких недель. В благих намерениях новой власти сомневаться не приходится. Кстати, даже если им не все удастся, это не будет представлять опасности для политических результатов революции, потому что вина за это действительно лежит на прошлой власти.

    Не менее трудно привести в порядок и развалившуюся финансовую сферу и торговлю. Эксперты по торговле нашей газеты (см. вечерний выпуск от 17 апреля) обсудили меры нового правительства, указывающие на его стремление к финансовому оздоровлению, но пока лишь подтверждающие, что революционное движение делает успехи. Теперь министр финансов Терещенко предложил согражданам так называемый «заем свободы», размер которого по немецкому и английскому образцу никак не будет ограничен, и это четко говорит о том, что новое правительство твердо уверено в росте. (Телеграфное бюро Вольффа еще 10 апреля сообщило, что в Копенгагене утверждают, что подписки на заем не будет — «из опасения, что состоятельный класс общества не доверяет новой форме правления» и не верит в успех этого проекта.

    Однако три дня спустя Петербургское телеграфное бюро сообщило об открытии подписки на заем. Весьма печально, что телеграфное агентство, сообщения которого за рубежом воспринимается как официальные или хотя бы полуофициальные, опускается до распространения подобных слухов, курсирующих в скандинавских столицах. Тем самым лишь создается впечатление (в котором заинтересованы западные союзники России), что Германия отрицательно оценивает успехи российской революции и стремится принизить их. (Тенденциозное освещение ситуации одной известной своими либеральными взглядами берлинской газеты уже привело в России к достаточно вредным последствиям.)

    Кстати, к новостям о финансовых мерах нового правительства следует относиться с большой осторожностью. Так, сообщения о создании ряда государственных монополий были преждевременными, хотя над подобными планами работало еще старое правительство.

    В вопросе о монополии на торговлю зерном, о которой в России говорят еще с 1912 года, невозможны импровизации; рано или поздно ее введут, но вряд ли, в первую очередь, в фискальных целях, которые в нынешней финансовой ситуации, конечно, требуют незамедлительных действенных мер. Более вероятно скорое воплощение в жизнь планов по введению монополии на торговлю чаем и сахаром, возможно, также на нефть и нефтепродукты.

    ттт1

    Создание различных крупных монополий представляется неизбежным, потому что упразднение монополии на алкоголь через запрет на продажу водки лишило бы государство главного источника доходов и сделало бы необходимым новое обеспечение всей армии чиновников. Но с такими вещами торопиться нельзя, так же как и с решением аграрного вопроса, который рано или поздно, но не позднее, чем после окончания войны, попадет в центр внимания всех политических интересов.

    Пока на второй план отошла также дискуссия по поводу будущей формы государственного управления империей, которая захватила умы в первые дни после революции. Без сомнения, большой интерес вызвала мысль о создании республики, но и у конституционной монархии есть очень большое количество сторонников, и в их число входят, к примеру, многочисленные влиятельные «староверы».

    Весьма маловероятно, что эти и другие вопросы, связанные с будущей конституцией, будут решены раньше установления мира. И лишь тогда российскую революцию, первые недели которой были посвящены лишь большой «подготовительной работе», удастся завершить окончательно. Лишь тогда различным силам в России удастся сойтись друг с другом в борьбе и определить собственные права и будущее устройство огромного государства.

    #3837

    Arc
    Модератор

    100 лет спустя после русской революции официальные СМИ любят представлять главные социал-демократические фракции того времени как противостоящих друг другу «демократических» меньшевиков и жестких большевиков под «диктаторством» Ленина.

    Это описание, однако, не выдерживает никакой критики, чуть стоит только копнуть поглубже. Чтобы понять динамику и идеологическую борьбу, происходившую в российской социал-демократии, нужно проследить за развитием партии с самого момента ее создания в 1898 году.

    Из-за экономического отставания России, не случайным было то, что русская социал-демократическая партия образовалась лишь в 1898 году, гораздо позже, чем ее «сестры» на западе. В отличие от западной Европы, российское капиталистическое развитие задержалось, но зато «перепрыгнуло» через период накапливания капитала и развития мелкой буржуазии из ремесленников, как это произошло в других странах. Вместо этого деревни, жившие чуть ли не в условиях крепостного права, существовали бок о бок с новыми огромными городскими фабриками и относительно современной армией. К примеру, в то время в России было вдвое больше рабочих на крупных фабриках, чем в Германии.

    Русские социал-демократы соглашались в том, что ожидаемая русская революция должна носить «буржуазно-демократический» характер. Подразумевалось, однако, что в число вопросов, которые срочно надо было решить для развития России, входила ликвидация власти феодалов, проведение земельной реформы, решение национального вопроса, подразумевающее, что царская Россия перестанет давить на другие нации, модернизация законодательства и экономики, а также демократизация общества. После первой неудавшейся русской революции в 1905 году, однако, сильно разошлись мнения относительно того, КАК такая революция должна происходить.

    Первый раскол, правда, случился еще на партийном съезде в 1903 году, который проводили в Лондоне, так как многие ведущие члены партии были вынуждены покинуть страну. Раскол, который впоследствии привел к появлению «большевиков» и «меньшевиков», произошел из-за вопросов, которые тогда расценивались как незначительные. Например, спорили о том, кого считать членом партии. Мартов предложил такое определение: «Членом российской социал-демократической партии считается каждый, кто принимает ее программу и поддерживает партию, как материальными средствами, так и личным содействием в одной из партийных организаций».

    Ленинское же определение отличалось своим упором на активное участие в работе партии, чем он подчеркивал важность партийного строительства и выражал недовольство интеллигенцией, которая имела большое влияние на партию, но не хотела быть замешанной в практической ее работе, поскольку та была рискованной и проводилась подпольно.

    Еще одно политическое разногласие касалось предложения Ленина сократить редакционный комитет партийной газеты «Искра» и не переизбирать таких ветеранов, как Засулич и Аксельрод. В голосовании об этом Ленин получил поддержку большинства, после чего его группа и стала называться большевики, а группа Мартова — меньшевики. Лев Троцкий, посчитавший, что Ленин действует «безжалостно», на съезде в 1904 году принял сторону меньшевиков, но уже в том же 1904 году порвал с ними и до самой революции 1917 году принадлежал к собственной отдельной фракции.

    Однако социал-демократы по-прежнему были единой партией, и дома, в России, раскол этот имел меньшее значение и воспринимался многими членами как «буря в стакане». Даже Ленин считал, что различия незначительны. Когда ветеран Плеханов (который и распространил марксизм в России) в споре встал на сторону Мартова, Ленин написал: «Скажу прежде всего, что автор статьи [Плеханов] тысячу раз прав, по моему мнению, когда он настаивает на необходимости охранять единство партии и избегать новых расколов, особенно из-за разногласий, которые не могут быть признаны значительными. Призыв к миролюбию, мягкости и уступчивости в высшей степени похвален со стороны руководителя вообще и в данный момент в особенности». Ленин также выступал за то, чтобы открыть партийные издания для различных мнений, «чтобы дать возможность этим группам высказываться, а всей партии — решить, важны или неважны эти различия, и определить, где, как и кто непоследователен».

    Реакция Ленина на дебаты 1903 года — отличный ответ на утверждения о том, что он жесткий лидер. Вразрез с тем образом, который пытаются создать современные СМИ, Ленин критиковал меньшевиков и Мартова, когда они бойкотировали совместную работу, и хотел продолжить дискуссию без дальнейшего раскола. Да и в кругах большевиков у Ленина не было неограниченной власти. Много раз Ленин сетовал по поводу действий большевиков, не пытаясь при этом ответить на них какими-то взысканиями. Например, он критиковал большевиков за недостаточно позитивное отношение к советам рабочих, образовавшимся в ходе революции 1905 года, в которой ведущую роль играл Троцкий.

    Революция 1905 года подразумевала, что меньшевики и большевики вновь будут стоять плечом к плечу в борьбе за общие требования: восьмичасовой рабочий день, амнистия политическим заключенным, гражданские права и учредительное собрание, а так же дело защиты революции от царской кровавой контрреволюции. Это делало необходимость объединения большевиков и меньшевиков еще более острой, поэтому в 1906 году в Стокгольме и в 1907 году в Лондоне большевики и меньшевики собирались на «объединительных» съездах.

    Критика против Ленина и партийного строительства большевиков часто касается «демократического централизма», но дело в том, что меньшевики и большевики на съезде 1906 года имели одинаковое мнение в отношении этого принципа, подразумевавшего единство в финальных действиях при полной свободе во время обсуждения.

    Ленин писал в 1906 году: «По нашему глубокому убеждению, рабочие социал-демократической организации должны быть едины, но в этих единых организациях должно широко вестись свободное обсуждение партийных вопросов, свободная товарищеская критика и оценка явлений партийной жизни. (…) Мы все сошлись на принципе демократического централизма, на обеспечении прав всякого меньшинства и всякой лояльной оппозиции, на автономии каждой партийной организации, на признании выборности, подотчетности и сменяемости всех должностных лиц партии».

    Уже на общем съезде 1906 года, однако, стало ясно, что поражение революции существенно увеличило идеологические различия в рядах социал-демократов. Меньшевики сделали вывод, что раз задачи революции были буржуазно-демократическими, то рабочий класс и его организации должны подчиняться «прогрессивной буржуазии» и поддерживать их на пути к власти и против царя. «Захват власти обязателен для нас, когда мы делаем пролетарскую революцию. А так как предстоящая нам теперь революция может быть только мелкобуржуазной, то мы обязаны отказаться от захвата власти», — говорил меньшевик Плеханов на конгрессе 1906 года.

    В то же время большевики же изучали историю и видели, как буржуазия часто из страха перед революционными массами обращалась против революции. Это было видно по немецкой революции в 1848 году, а особенно по событиям с Парижской коммуной в 1870-71 годах, когда французская буржуазия даже предпочла сдаться прусской армии, чем позволить народу вооружиться.

    «Защищать Париж можно было, только вооружив его рабочих, образовав из них действительную военную силу, научив их военному искусству на самой войне. Но вооружить Париж значило вооружить революцию. Победа Парижа над прусским агрессором была бы победой французского рабочего над французским капиталистом и его государственными паразитами. Вынужденное выбирать между национальным долгом и классовыми интересами, правительство национальной обороны не колебалось ни минуты — оно превратилось в правительство национальной измены», — писал Маркс.

    Поэтому большевики считали, что рабочий класс должен образовать самостоятельную организацию и при поддержке крестьян стать той единственной силой, что может возглавить движение и добиться целей буржуазной революции, которая в свою очередь может вдохновить на социалистическую революцию более развитый капиталистический Запад. Эта теория нашла выражение в формулировке Ленина о «демократической диктатуре рабочих и крестьян».

    Лев Троцкий, который в 1905 году был лидером нового и влиятельного Совета в Петрограде (современном Санкт-Петербурге), разделял общие положения большевиков, но подходил к ним более конкретно. Он подчеркивал слабость русской буржуазии и ее зависимость от царя, феодализма и западного капитализма. Все это делало буржуазию совершенно неспособной провести какие-то реформы, которые угрожали бы царю, землевладельцам или империализму.

    Единственный класс, который был способен произвести такие изменения, считал Троцкий, — это рабочий класс, сформировавшийся и объединившийся в фабричных цехах и способный заручиться поддержкой крестьян в деревнях и в армии.

    Но в отличие от большевиков Троцкий прояснял, что рабочий класс после революции и проведения буржуазных реформ не сможет «вернуть обратно» власть буржуазии, а «будет вынужден» идти дальше, продолжая «перманентно» проводить социалистические реформы. Например, национализацию больших предприятий и банков под демократическим контролем организаций рабочего класса. Таким образом, социалистическая революция могла произойти в менее развитой стране до того, как это произойдет в более развитых западных капиталистических странах. Капитализм «лопнет в своем самом слабом звене». Это теория о «перманентной революции» с мистической точностью подтвердится во время революции 1917 года.

    Не смотря на то, что Троцкий во многом был согласен с большевиками относительно задач социалистов и роли рабочего класса в грядущей революции, по-прежнему было много разногласий по поводу партийного строительства. Троцкий все еще надеялся (и это было ошибкой, как он сам позже признал), что во время нового революционного периода часть меньшевиков удастся переубедить, и делал все, чтобы сохранять партию единой, пусть даже и чисто формально.

    Ленин и его сторонники считали, что такое единство только создает необоснованные иллюзии, и что в этот трудный период, когда социалистов сильно подавляли и постоянно отправляли в тюрьму после революции 1905 года, новые марксисты не должны были вступать в дискуссии с теми, кто оставил планы строительства независимых организаций для рабочего класса.

    После нескольких попыток объединения, в 1912 большевики и меньшевики окончательно разделились.

    Но даже в 1912 году большевики не были какой-то «жесткой» партией, объединившейся под руководством Ленина. Ленинскую критику меньшевиков-ликвидаторов (тех, которые отказались развивать партию из-за того, что в условиях диктатуры это нужно было делать подпольно) убрали из большевистской газеты «Правда», а представители большевиков в Думе высказывались за объединение с ликвидаторами.

    Не смотря на решительное сопротивление со стороны Ленина, в феврале 1917 большевики подчинились капиталистическому правительству, сменившему царя, и, в числе прочего, продолжившего войну. Таким образом, фактически большевики вели меньшевистскую политику.

    Только в апреле, когда Ленин вернулся в Россию и был готов быть в оппозиции даже «один против 110-ти», благодаря поддержке со стороны широких масс, ему удалось заручиться согласием большей части большевиков, что нужно прекратить «критическую» поддержку временному правительству.

    Но даже перед самым октябрьским восстанием известные большевики Зиновьев и Каменев еще выступили публично с протестом против планов передать рабочим власть через Советы.

    Группа Троцкого, однако, все больше сближалась с большевиками, и когда Троцкий в мае 1917 года вернулся в Россию после своего бегства в Нью-Йорк, никаких политических разногласий больше не существовало и группы объединились в июле 1917-го.

    Когда в феврале разразилась русская революция, для многих революционеров стало неожиданностью то, насколько мощными были протесты и как быстро они развивались.

    Что касается теории, различные линии выкристаллизовались после 1905 года, а с возвращением Ленина и при поддержке Троцкого у рабочего класса появился полюс, вокруг которого можно было собраться.

    События 1917 года оправдали представления Ленина и Троцкого о развитии ситуации и усилили большевиков.

    Все больше людей осознавало, что их программа по захвату власти рабочим классом была совершенно необходима для выполнения требований революции о «мире, хлебе и земле».

    Так что, когда большевики оказались во главе октябрьской революции 1917 года, это было не результатом переворота, проделанного жесткой большевистской партией, а результат борьбы рабочих и крестьян за политическую программу, которая формировалась во время споров русских революционеров с самого момента генеральной репетиции революции.

    #3934

    Arc
    Модератор

    Россия, весна 1917 года: народ вновь заявляет о себе

    Историк Марк Ферро разматывает нить российской революции. После февральских восстаний разочарованный невниманием к своим требованиям народ вновь начал организовывать протестное движение. Эта третья власть открыла путь для октябрьской революции.

    Марк Ферро (Marc Ferro), историк, специалист по России и СССР

    Самая радикальная за всю историю революция произошла весной 1917 года в Петрограде, столице Российской империи. Всего за несколько недель общество полностью избавилось от своего руководства: монарха и министров, полиции и священников, землевладельцев и чиновников, офицеров и промышленников. Все граждане ощутили свободу поступать так, считали нужным, и у всех было собственное решение для спасения страны.

    На улицах столицы всех стремившихся к свободе россиян охватил небывалый энтузиазм. Революционер Пешехонов, боявшийся за несколько дней до того плахи, ощутил на плече руку и услышал голос: «Не думай, по-настоящему кровь еще не лилась». Как бы то ни было, людей повсюду окрыляла надежда, а Россия жила словно во сне.

    С ног на голову

    В Москве рабочие заставили промышленника выучить основы нового трудового права. В Одессе студенты вынудили преподавателя изменить программу по истории. В армии солдаты приглашали священников на собрания, чтобы у тех в жизни, наконец, появился «смысл». И даже несовершеннолетние дети требовали для себя права заниматься боксом, чтобы к ним «прислушались старшие». Мир встал с ног на голову.

    Легко представить себе страх тех, чей авторитет и власть опирались на знания, государственную службу или же ниспосланное свыше право. Что касается наиболее радикально настроенных священников, все они считали, что нужно подождать, пока народ не перебесится. Вернувшийся из сибирской ссылки Сталин возглавил большевиков в Петрограде и выступил с призывом к военной дисциплине. За ним последовал бывший анархист Петр Кропоткин. Писатель Максим Горький в свою очередь возмущался, что все не возвращаются к работе. «Довольно разговоров», — твердил он. Взбудоражено было и военное командование, которое участвовало в политических дебатах, причем не только в тылу.

    По душе воцарившийся кругом беспорядок был лишь Ленину, который вернулся из швейцарской ссылки на поезде 3 апреля. До начала февральской революции он даже представить себе не мог, что нечто подобное на самом деле случится. «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции», — говорил он швейцарским рабочим. Как бы то ни было, узнав о событиях 27 февраля, он первым увидел в них отправную точку мировой революции.

    Непреклонность

    3 марта он обратился к теоретику феминизма Александре Колонтай с инструкциями о необходимости осуждения «империалистической войны». 4 марта: борьба с «оборончеством» и никаких альянсов с Чхеидзе и остальными меньшевиками. 6 марта: никаких альянсов в принципе, даже с правительством, если оно будет состоять только из Керенских. Впоследствии он разъяснял это следующим образом: «Наша тактика: полное недоверие, никакой поддержки новому правительству; Керенского особенно подозреваем; вооружение пролетариата — единственная гарантия; немедленные выборы в Петроградскую думу; никакого сближения с другими партиями».

    Эта непреклонность так сильно контрастировала с настроем других большевиков, и в частности Льва Каменева, что партия отложила публикацию этих распоряжений. Николай Чхеидзе встретил Ленина на Финляндском вокзале от имени Петроградского совета. Он приветствовал его такими словами: «Добро пожаловать в Россию… но мы надеемся, вы понимаете, что основной задачей революционной демократии в настоящий момент является защита нашей революции от всякого рода нападок со стороны как внутренних врагов, так и внешних. Мы считаем, что не разъединение теперь нам необходимо, а наоборот, сплочение рядов всех демократических сил. Мы надеемся, что эти задачи станут для нас с вами общими». Это «но» прекрасно отражает разногласия, которые привели к расколу руководства Советов.

    Дилемма войны

    Хотя на транспарантах появился лозунг «Вся власть Советам!», больше всего людей волновала проблема войны. Большевик Николай Бухарин красиво сформулировал эту дилемму: либо революционеры покончат с войной, либо война покончит с революцией.

    В Петроградском совете отлично это понимали и заявили 14 марта, что правительство должно бороться за мир «без аннексий и контрибуций». Как бы то ни было, с этим был не согласен министр иностранных дел и наследник царизма Павел Милюков, который ставил целью контроль над проливами в соответствии с мнением верховного командования. В любом случае, проект Советов представлялся приемлемым российскому правительству, однако со стороны союзников мнение было совершенно другим: французы и британцы (да и сами немцы, если на то пошло) не видели мира с Германией без территориальных уступок.

    Французский министр Альбер Тома (Albert Thomas) прибыл в Петроград в качестве чрезвычайного посла и отверг предложения Советов, в том числе, например, о проведении референдума в Эльзасе и Лотарингии. Приняв во внимание эту ситуацию, Павел Милюков подтвердил 18 апреля верность России союзникам и ее империалистические цели. Тем не менее пусть власть и находилась в руках правительства, сила была на стороне Советов. Решение Милюкова вызвало бурные протесты солдат и рабочих, вынудив Милюкова и военного министра Гучкова подать в отставку.

    Вторая революция

    Массовое вхождение социалистов в правительство приветствовалось демократической общественностью как вторая революция. Как бы то ни было, политические вопросы вроде коалиционного кабинета или двойной власти Советов и правительства никак не решали проблемы народа. Солдаты, рабочие и крестьяне видели, что их жизнь не становится лучше. Хотя их требования были весьма умеренными: сокращение рабочего дня до восьми часов, минимальные уступки крестьянам (речь шла в частности о возможности занять необрабатываемую землю), новый дисциплинарный кодекс для военных. Министры-социалисты возражали, что если навяжут реформы промышленникам, офицерам и землевладельцам, это спровоцирует гражданскую войну, которую будет вести штаб с помощью не согласных с требованиями солдат.

    Людей нужно было успокоить, однако правительство не просто не справилось с этим, а лишь растеряло доверие народа. Керенский хотел смягчить военную дисциплину, не рассорившись при этом с командованием. Церетели пытался готовить мир с помощью переговоров с социалистами из других союзных стран, продолжая при этом войну. Чернов стремился удовлетворить запросы крестьян, не выходя за рамки законности. Скобелев предлагал рабочим и промышленникам подписать уставы предприятий. Все эти социалисты добавляли, что окончательное решение могло быть принято только общенациональным учредительным собранием.

    Обман

    Тем не менее граждане провозглашенной Российской республики быстро поняли, что стремление министров-революционеров к законности лишь закрепляет порядок, который стремилось свергнуть народное движение. Кроме того, выяснилось, что отвергающие реформы люди намереваются устроить наступление, чтобы покончить с войной (раз мир был невозможен, поскольку ни одна воюющая сторона не хочет его без аннексий). Так, не скрываются ли за защитой родины какие-то другие интересы? Нет ли здесь обмана?

    Раскол между народом и буржуазией (как крупной, так и мелкой) выплеснулся на улицу. В феврале и начале марта рабочие, солдаты и торговцы вместе ходили на демонстрации, занимали дороги и тротуары: подтверждением тому стала церемония в память жертв февральской революции. В апреле, в ходе демонстраций солдат, боровшихся за свои права женщин, а также украинцев, латышей и бундистов (еврейское социалистическое движение) люди сопровождали кортежи, оставаясь на тротуарах. Позднее, после апрельского кризиса, лавочники занимались своими делами, не обращая внимания не демонстрантов. В то же время в конце мая и в июне протестующим пришлось защищаться от враждебной реакции со стороны тех, кто работал и жил на Невском проспекте.

    Вспыхивавшая повсюду агрессия предвосхитила атмосферу гражданской войны. Умеренные и средний класс с одной стороны, разочарованный отсутствием реформ народ, с другой. Начались и другие перемены: рабочие начали создавать заводские комитеты, которые не подчинялись поддерживавшим примирительную политику меньшевиков профсоюзам. Они стали новой силой, которая породила Красную гвардию, рабочее ополчение, поставившее перед собой целью защиту трудящихся и установление контроля над производством. То же самое касалось и районных комитетов, в которых ведущая роль неизменно принадлежала большевикам.

    В результате на смену сформировавшейся 2 марта двойной власти пришла тройная, а новая сила постепенно «большевизировалась» и приняла активное участие в будущей октябрьской революции.

    #3935

    Arc
    Модератор

    Экономика как война

    В этом году мир будет отмечать 100-летний юбилей Октябрьской революции в России. В результате к власти пришла одна из самых кровавых тираний в истории. Ее последствия ощущаются до сих пор.

    Николаус Пипер (Nikolaus Piper)

    Слом существовавшего экономического порядка начался 8 ноября 1917 года в тогдашней российской столице Санкт-Петербурге, в те времена называвшейся Петроградом. Накануне ночью власть захватили большевики, представители радикального крыла российских социал-демократов. Первым делом вождь революции Владимир Ильич Ленин подписал несколько декретов, в частности, «Декрет о земле». Согласно ему, земля, принадлежавшая помещикам, подлежала незамедлительному изъятию без всякой компенсации. Была запрещена продажа и покупка земли, а также сдача ее в аренду. С этим декретом начался насколько гигантский, настолько же и смертоносный эксперимент: большевики взяли под свой контроль все народное хозяйство страны, назвав это «социализмом». Закончился этот эксперимент лишь спустя 74 года — с распадом Советского Союза. Однако его последствия ощущаются до сих пор, причем как в России, так и в других странах бывшего СССР.

    В этом году со дня Октябрьской революции исполняется сто лет. Она началась с путча и привела к одной из самых кровавых тираний в истории человечества, разбудила большие — но несбывшиеся — надежды и изменила все представления об экономике. Старые марксисты и социал-демократы вроде Карла Каутского (Karl Kautsky) еще верили в то, что капитализм сам по себе в том или ином виде переродится в социализм. Ленин же попросту упразднил эту идею как таковую. Революционеры незамедлительно установили в ослабленной России диктатуру пролетариата. Это повлекло за собой смерть миллионов людей и распад общества.

    Причиной этого социализма стала Первая мировая война. Она не только привела к потере власти царем, из-за чего российское общество утратило основу своего существования, но и заставила людей свыкнуться с государственной экономикой. Ленин считал, что буржуазия с помощью этой государственной экономики создала средства, которыми «авангарду пролетариата», то есть ему самому и его сподвижникам оставалось лишь воспользоваться, чтобы установить свою диктатуру. В качестве образцов для подражания ему служили Немецкая имперская почта и немецкая военная экономика.

    Буржуазия очень облегчила контроль над экономикой, писал Ленин. По его словам, «учет этого, контроль за этим упрощен капитализмом до чрезвычайности, до необыкновенно простых, всякому грамотному человеку доступных операций наблюдения и записи, знания четырех действий арифметики и выдачи соответственных расписок». Так что вооруженные рабочие, по его мнению, были вполне в состоянии управлять экономикой. «Всё общество становится бюро и фабрикой с равной работой и равной зарплатой», писал он в 1919 году. Фатальное заблуждение, что под экономикой подразумевается всего лишь бюрократический контроль, и пренебрежение творческой деятельностью людей сопровождали советский социализм до самого его конца. Кроме того, социализм так никогда и не смог сокрыть, что своими корнями уходил в войну. Это было заметно еще во время легендарных «битв за урожай» в бывшей ГДР.

    Борьба с крестьянством: рабочие конфисковали зерно, картофель и скот

    Весной 1918 года Россия стояла лишь на пороге социалистической трагедии. По всей стране вспыхивали восстания и забастовки против диктатуры большевиков. Началась гражданская война, в ходе которой обе стороны — и «красные», и «белые» — действовали чрезвычайно жестоко. Чтобы выжить, большевики были вынуждены ввести экономическую диктатуру, вошедшую в историю как «военный коммунизм». Был создан Высший совет народного хозяйства. Попали под запрет частная собственность и торговля. Однако реальная власть принадлежала не совету народного хозяйства, а Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Эта тайная полиция снискала печальную известность под аббревиатурой ЧК (позднее ГПУ).

    На практике же военный коммунизм обернулся войной против российских крестьян — как зажиточных, так и мелких. Вооруженные солдаты и рабочие конфисковали у них зерно, картофель и скот. Большая часть конфиската шла государству, а часть прибирали к рукам так называемые «снабженцы». «Гражданская война уперлась в хлеб. (…) Да здравствует гражданская война», — писал революционер и основатель Красной армии Лев Троцкий.

    Гражданская война, военный коммунизм и «красный террор» (так официально назывались действия ЧК) имели ужасные последствия. По самым оптимистичным оценкам, от «красного террора» погибли 280 тысяч человек. На разоренной земле разразился голод, рубль был практически уничтожен вследствие гиперинфляции. Промышленное производство упало по сравнению с 1913 годом в десять раз. Большевики хотя и победили в гражданской войне, понятия не имели, как им кормить население.

    В этой отчаянной ситуации Ленин отдал приказ к резкой смене курса. В марте 1921 года на десятом съезде Коммунистической партии он провозгласил «Новую экономическую политику» (НЭП). Правда, «красный террор» продолжился, но в экономике большевики стали допускать некоторые свободы, торговцам и крестьянам вновь было дозволено зарабатывать прибыль, а конфискация имущества у крестьян прекратилась. НЭП чем-то был похож на реформы китайских коммунистов после смерти Мао Цзэдуна: мелкий капитализм был разрешен, но партия по-прежнему командовала экономикой. Благодаря этой малой толике рыночной экономики жизнь простых людей несколько улучшилась.

    Впрочем, в действительности НЭП стал лишь небольшой «передышкой» в войне коммунистов против общества. После смерти Ленина в 1924 году генеральному секретарю Коммунистической партии (так теперь стали называть себя большевики) Иосифу Сталину удалось захватить всю власть в свои руки. Он вынудил своего противника Троцкого бежать из страны, а в апреле 1929 года объявил первую «пятилетку». Таким образом, началась фаза настоящей плановой экономики. Специальное ведомство под названием «Госплан» должно было управлять экономикой страны вплоть до мельчайших деталей. Кроме того, Сталин запустил новую кампанию по борьбе с крестьянами. Им было приказано сдавать все излишки хозяйства в пользу государства, которые шли на индустриализацию. Чтобы гарантировать поступление этих излишков, крестьян заставляли вступать в колхозы.

    Одновременно Сталин объявил борьбу с так называемыми «кулаками» — зажиточными крестьянами, которые, как он часть говорил, должны были быть «уничтожены как класс». Результатом такой политики стал голодомор на Украине. По оценке Украинской академии наук, при этом погибли около трех с половиной миллионов человек. Британский исследователь Ричард Конкест (Richard Conquest) насчитал, однако, целых 14 с половиной миллионов жертв. Память об этой катастрофе до сих пор омрачает отношения между Россией и Украиной.

    После смерти Сталина в 1953 году репрессии в Советском Союзе и соседних странах стали менее жестокими, но пятилетки оставались частью жизни советских граждан до самого распада страны. При этом крах социализма был «запрограммирован» изначально. Почему получится именно так, экономисты Фридних фон Хайек (Friedrich A. Von Hayek) и Людвиг фон Мизес (Ludwig von Mises) объяснили еще в 1930-х годах в ходе знаменитого спора с польским социалистом Оскаром Ланге (Oskar Lange) по поводу экономического учета: если рыночное ценообразование будет «выключено», то у составителей плана не останется инструментов, чтобы решать, какие действия будут рациональными, а какие нет. «Колеса будут вращаться, но вхолостую», писал Мизес. Именно так и произошло, что может подтвердить каждый, кто еще застал экономику ГДР. При этом такой элемент как конфискация никогда не исчезал из социалистической практики. Составление планов, как правило, было сопряжено с войной за ресурсы между руководством планового ведомства и директорами социалистических предприятий.

    Рабочим пришлось поплатиться за мечты о великой державе — высокие зарплаты им не достались

    Собственно, в этой связи возникает вопрос: почему эта система не рухнула намного раньше? Или, как это сформулировал экономист Манкур Ольсон (Mancur Olson): о том, что плановой экономике не было дела до реальных нужд потребителей, и что она была в высшей степени неэффективна, спорить не приходится. «Но как ей удавалось функционировать достаточно эффективно для того, чтобы создать супердержаву и удерживать ее на плаву?» Ответ Ольсона таков: коммунисты подавили и подчинили себе все общество. Поэтому они имели возможность использовать большую часть ВВП на инвестиционные цели и, соответственно, меньшую часть пускать на удовлетворение целей рабочих — в отличие от стран со свободными выборами.

    Таким образом, в краткосрочной перспективе им удавалось добиваться фантастических показателей роста, строить сталелитейные заводы, создать атомную бомбу и запускать искусственные спутники Земли в космос. Поскольку экономика в целом была непродуктивной, низкие зарплаты рабочих стали неизбежным следствием этого.

    Протестовать против этого рабочие не могли — они не имели права на забастовки. Когда же они осмелились на это в Польше, Венгрии и Чехословакии, а репрессии ослабли, вскоре большим инвестициям пришел конец. СССР и его страны-сателлиты полностью исчерпали собственные ресурсы. Или, как сказал один польский рабочий: «Коммунисты делают вид, что платят нам, а мы делаем вид, что работаем». Вскоре после этого социализм потерпел крах.

    Сегодня воспоминания об экономическом наследии Октябрьской революции поблекли. В России националисты с ностальгией вспоминают советские времена. В контексте истории ГДР много говорится — и совершенно справедливо — о тамошних органах безопасности («Штази»), но о крахе плановой экономики почти никто не говорит. При этом многие также мечтают — ввиду социального неравенства при капитализме — о «лучшем» социализме. Рыночная экономика и свободная торговля со всех сторон подвергаются нападкам. Возможно, воспоминания об Октябрьской революции станут хорошим поводом напомнить заодно и о том, что плановая экономика уходила корнями в войну, что она не могла бы работать без репрессий, и что еще никогда не было демократии без рыночной экономики.

Просмотр 4 сообщений - с 1 по 4 (из 4 всего)

Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.