Америка. Миф о невинности

МОЛОТ Форумы ЗА ЖИЗНЬ Америка. Миф о невинности

В этой теме 2 ответа, 1 участник, последнее обновление  Arc 3 мес., 3 нед. назад.

Просмотр 3 сообщений - с 1 по 3 (из 3 всего)
  • Автор
    Сообщения
  • #3943

    Arc
    Модератор

    Когда Сюзи Хэнсен было 30 лет, она уехала в Стамбул и начала осознавать, что американцы никогда не поймут своей собственной страны, пока не увидят ее так же, как ее представляет себе весь остальной мир.

    Сюзи Хэнсен (Suzy Hansen)

    Моя мать недавно обнаружила стопки моих детских тетрадей, исписанных моими планами на будущее. Я была очень амбициозна. Я выписала все, что буду делать в каждом возрасте: когда выйду замуж, когда рожу детей, когда открою свою танцевальную студию.

    Уехав из своего маленького городка в колледж, я перестала записывать эти планы. Опыт переезда в радикально новое место, каким был для меня колледж, перевернуло мое восприятие о мире и его возможностях. То же самое произошло, когда я переехала после колледжа в Нью-Йорк, а еще через несколько лет — в Стамбул. Для людей из провинции любые перемены — это переворот. Но последний шаг был самым трудным. В Турции произошел самый волнующий переворот: через некоторое время я начала чувствовать, что все основы моего сознания были ложью.

    Несмотря на весь свой патриотизм, американцы редко задумываются о том, как их национальная идентичность связана с личной. Это безразличие особенно характерно для психологии белых американцев, у него уникальная история в США. В последние годы, однако, эту национальную идентичность стало невозможно игнорировать. Американцы уже не могут путешествовать по миру, не замечая, какое странное бремя мы несем на своих плечах. В эти годы, после войн в Ираке и Афганистане и тех, которые вспыхнули уже после них, стало гораздо сложнее разъезжать в свое удовольствие по миру, впитывая его мудрость и богатства исключительно в собственных интересах. Американцы за границей уже не ведут себя столь развязно, уже не улыбаются прежними непосредственными широкими улыбками. Им уже не хочется так громко говорить. Всегда остается небольшой риск что-то испортить.

    Спустя несколько лет после моего переезда в Стамбул я купила блокнот и, в отличие от того самоуверенного ребенка, я записала теперь не планы, а вопрос: кем мы становимся, если мы не становимся американцами? Если мы понимаем, что наша идентичность, как мы ее понимали, была мифом? Я задалась этим вопросом, потому что годы, которые я прожила как американка за границей в 21 веке, оказались вовсе не радостной игрой самопознания и романтики. Это были годы потрясений и стыда и даже теперь я до сих пор не знаю, как ответить на этот вопрос.

    Я выросла в Уолле, городке, расположенном на побережье Джерси, в двух часах езды от Нью-Йорка. Большая часть города представляла собой пейзаж из бетона и парковок, пластиковых указателей и забегаловок «Данкин Донатс». Там не было центра, не было главной улицы, в отличие от большинства приятных пляжных городков по соседству, не было старого маленького кинотеатра и архитектуры, предполагавшей наличие какой-либо истории или памяти.

    Большинство друзей моих родителей были учителями, медсестрами, полицейскими или электриками, кроме одного отца, который работал в «городе» и горстки итальянских семей, которые занимались не совсем легальным бизнесом. Мои родители происходили из рабочих семей датских, итальянских и ирландских иммигрантов, которые мало что знали о своих европейских корнях, и моя семья со всеми отдаленными родственниками управляла недорогим муниципальным полем для гольфа, где я каждое лето подрабатывала, продавая хот-доги. Политика, о которой я слышала в детстве, была связана с налогами и иммигрантами, больше в ней почти ничего не было. Билла Клинтона у меня в семье не жаловали. (В 2016 году большинство жителей Уолла голосовали за Трампа).

    Мы все были патриотами, но я даже не могу себе представить, кем бы мы могли еще быть, ведь весь наш опыт ограничивался нашей домашней внутренней американской жизнью. Мы ходили по воскресеньям в церковь, если только в это время не было футбольного матча. Я не помню, чтобы у меня было сильное гражданское чувство. Зато мне казалось, что люди могут у тебя что-то забрать, если не держать ухо востро. Наши цели ограничивались местной жизнью: стать королевой школьного бала, победить в чемпионате штата, получить стипендию в колледж Нью-Джерси, жарить барбекю на заднем дворе. Единственный азиат в нашем классе усердно учился и поступил в Беркли, индиец поступил в Йель. Темнокожих в Уолле никогда не было. Наш мир был белым и христианским. Этот мир ограничивался нами.

    Мы не изучали карту мира, потому что международную географию уже давно упразднили из школьной программы во многих штатах. У нас не было ощущения, что США — одна из многих стран на планете. Даже Советский Союз казался скорее какой-то «Звездой смерти», летающей где-то в небе и готовой разнести нас лазером вдребезги, а вовсе не страной, где живут люди.

    Я помню мировые события по телепрограммам. Даже в моем сознании они появляются на экране: Оливер Норт (Oliver North), дающий показания на слушаниях по Ирану; злое лицо со шрамом панамского диктатора Мануэля Норьеги (Manuel Noriega); почти кинокадры, состоящие их вспышек света, бомбежек Багдада во время первой войны в Персидском заливе. То, что я лучше всего помню в связи с той войной в Ираке, — как мы пели в школьном автобусе «Боже, храни Америку» (мне было тогда 13), на мне были маленькие желтые ленточки, и я чуть не прослезилась, вспомнив видеоклип песни, который я видела на MTV.

    «Я горжусь, что я американец,
    Здесь я по крайней мере знаю, что я свободен».

    Это «по крайней мере» смешно. Мы были свободны, по крайней мере, это у нас было. Все остальные были дураками, потому что у них не было столь очевидной вещи. Что бы это ни значило, у нас это было, а у других — нет. Это был наш божий дар, наша суперсила.

    К старшим классам я уже знала, что коммунизма нет, но я никогда не понимала, чем же на самом деле был коммунизм (достаточно было того, что он был «плохой»). Религия, политика, раса — все это проходило мимо меня, как какие-то проблемные темы, которые, очевидно, значили что-то для кого-то там, где-то там, но никак не относились ко мне, к Уоллу и к Америке. У меня, разумеется, не было никакого представления о том, что это было очень важно для большинства людей в мире. История — история Америки, всемирная история — входила и выходила из моего сознания, не задевая в нем никаких струн.

    Расизм, антисемитизм, предубеждение — это, на каком-то бессознательном уровне, было мне, вероятно, знакомо. Они выражались в страхе перед Асбери-Парком, где жило темнокожее население; в отвращении к городам Мальборо и Диэл, в них преимущественно жили евреи; испаноговорящие казались мне тогда экзотикой. Большая часть побережья Джерси существовала по правилам сегрегации, как будто на дворе до сих пор были 1950-е годы, поэтому расовые предрассудки выражались в боязни всего за пределами Уолла, всего за пределами этого маленького белого мира, в котором мы жили. Если и было что-то, что удерживало нас от откровенного расизма, так это то, что в таких маленьких городках, как Уолл, и девочек это касалось в первую очередь, важно было быть милыми или добрыми — это давление сдерживало тягу к неприкрытой жестокости в нашей юности.

    Мне повезло, что у меня была мама, подогревавшая мою раннюю любовь к книгам, что у меня был старший брат, таинственным образом увлекшийся прогрессивной политикой, был отец, который проводил вечера за изучением удивительных антикварных принадлежностей для гольфа, растворяясь в удовольствиях прошлого. В эти дни я изредка испытываю ностальгию по скромности среднего класса Уолла и по морскому воздуху побережья Джерси. Но будучи подростком, я знала: только одно может спасти меня от нашего города страха — хороший колледж.

    В конечном итоге я оказалась в Пенсильванском университете. Отсутствие интереса к более широкому миру, чем тот, который я знала в Уолле (Wall), нашло еще одно подтверждение здесь, хотя в Пенсильванском университете дети были зажиточными, высоко образованными и аполитичными. В ходе ориентации по предметам студентам этой бизнес-школы было сказано, что они «самые умные люди во всей стране», по крайней мере, такие слова я слышала. (Дональд Трамп-младший тоже был там). В конце 1990-х годов все в Пенсильванском университете хотели стать инвестиционными банкирами, и многие спустя десятилетие будут способствовать обрушению мировой экономики. Однако они были более образованными, чем я; на занятиях по американской литературе они даже что-то слышали о Уильяме Фолкнере.

    Когда моя лучшая подруга из Уолла призналась мне, что она ничего не знает о Джоне Макинрое (John McEnroe) и о Джерри Гарсиа (Jerry Garcia), какие-то ребята в коридоре спального корпуса назвали нас невежественными и «белым отребьем», а также раскритиковали нас за то, что мы не читаем журналы. Мы были задеты, и удивлены; на побережье Джерси мы привыкли, что это мы так называем других людей. Мой парень из Уолла обвинил меня в том, что я направляюсь в Пенсильванский университет только для того, чтобы найти там парня с «Феррари», а ребята из Пенсильванского университета потешались над автомобилями Шевроле Камаро, на которых мы ездили в средней школе. Мы не понимали, что такое класс в Америке в каком-то структурном или интеллектуальном плане; класс был совпадением миллионов маленьких материалистических культурных знаков, а оскорбление, потеря или приобретение любого из них могло полностью изменить будущее человека.

    В конечном итоге я стала жить той новой жизнью, которую предложил мне Пенсильванский университет. У ребят, которых я там встретила, родители были врачами или университетскими преподавателями; многие из них уже побывали в Европе! Пенсильванский университет, при всей его поверхности, был на шаг ближе к более широкому миру.

    Тем не менее, я не могу вспомнить, чтобы кто-то из нас следил за международными событиями в течение четырех лет, проведенных мной в этом университете. В этот момент шли войны в Эритрее, Непале, Афганистане, Косово, Восточном Тиморе, Кашмире. Американское посольство в Найроби и Дар-эс-Саламе подверглись бомбардировкам. Панама, Никарагуа (я всегда путала страны Латинской Америки), Усама бен Ладен, Клинтон, бомбивший Ирак — вообще ничего.

    Я слышала о «Саддаме Хусейне», и это имя звучало так же зловеще, как слово «коммунизм». Я помню фильм «Плутовство» (Wag the Dog) — это сатира, в которой американские политики начинают фейковую войну с иностранными «террористами» для того, чтобы отвлечь внимание электората от внутреннего скандала. Тогда многие обвиняли Клинтона в том, что он приказал нанести ракетный удар по Афганистану во время разбирательства по делу Моники Левински, именно для этого. Но я не думала об Афганистане. Какая страна фигурировала в фильме? Албания. В нашей реакции на выбор режиссера выражалась типично американская бессердечность: какая разница, что за страну у черта на рогах, они выбрали, это не имеет значения.

    Я росла в 90-е годы, это было десятилетие, когда, по мнению ведущих американских интеллектуалов, «история» закончилась, Соединенные Штаты оказались триумфатором, а победа в холодной войне была одержана с явным преимуществом. Историк Дэвид Шмитц (David Schmitz) заметил, что к этому времени идея того, что Америка победила благодаря «своим ценностям и непоколебимой поддержке либерализма, и демократии» доминировала в газетных комментариях, в популярных журналах и в списках бестселлеров».

    Эти идеи были постоянным окружающим шумом, фоновой музыкой моих самых важных для формирования моей личности лет. Но для меня там было также вмешательство — случайный опыт в подвале библиотеки Пенсильванского университета. Я наткнулась на строчку в книге, в которой один историк говорит о том, что очень давно, в эпоху рабства, самоидентификация черных и белых строилась на противопоставлении друг другу. Откровением для меня было не то, что черные люди формировали свою идентичность в ответ на нашу, а то, что наша идентичность основывалась на сознательном отрицании их идентичности.

    Я понятия не имела о том, что нам вообще когда-нибудь придется определять нашу идентичность, потому что для меня американцы рождались полностью сформированными, абсолютно независимыми от темного прошлого. Я до сих пор помню тот трепет осознания, который возникает только тогда, когда ты узнаешь что-то такое, что расширяет — хотя бы совсем немного — твое представление о реальности. А раздражало меня то, что это откровение было связано с тем, кем я была на самом деле. И чего еще я не знала о себе самой?

    Именно из-за этого текста я начала читать книги Джеймса Болдуина (James Baldwin). Из-за них у меня возникало впечатление, что я встретила человека, который — благодаря своему намного более совершенному критически настроенному разуму — понимал меня лучше, чем я сама. Он писал:

    В Америке меня всегда поражала эмоциональная бедность, настолько бездонная, и боязнь человеческой жизни, боязнь проявить человечность, настолько глубокая, что практически никто из американцев не способен установить прочную, органическую связь между своей общественной позицией и своей частной жизнью.

    Кроме этого он писал:

    Все западные страны погрязли во лжи, притворность их гуманизма давно вышла на свет. Это означает, что их история не имеет морального оправдания и что у Запада нет морального авторитета.

    А еще:

    Белые американцы — вероятно, самые безумные и, безусловно, самые опасные из людей с любым цветом кожи, живущих сейчас в нашем мире.

    Я отлично понимаю, почему меня, в мои 22 года, эти слова шокировали. Не только потому, что он назвал меня безумной, — хотя, конечно, и поэтому тоже. Дело в том, что он постоянно называл меня «белой американкой». Таким образом, моя реакция подтверждала, что в своих обвинениях он был прав: я знала, что я белая и что я американка, но я не воспринимала это как свою идентичность. Для меня самоидентификация была вопросом пола, личности, религии, образования, устремлений. Я думала только о том, как найти себя, стать собой, открыть себя. Именно так, хотя я в то время этого не понимала, и смотрят на мир белые американцы.

    Я по-прежнему не думала о своем месте в мире в более широком контексте или о том, что вся история белых американцев может иметь какое-то отношение к тому, кто я сейчас. Эта нехватка самосознания позволяла мне верить и в то, что я ни в чем не виновата, и что «белый американец» — это не идентичность, такая же, как «мусульманин» или «турок».

    Об этой проблеме Болдуин тоже писал: «Подавляющее большинство белых детей — как богатых, так и бедных — растет, настолько слабо воспринимая реальность, что их взгляд на мир можно с полным основанием назвать глубоким самообманом».

    Разумеется, в юности белые американцы тоже сталкиваются и с болью, и со страхом, и с тоской. Однако при этом они крайне редко встречают кого-то, кто напрямую и без прикрас говорит им, что, возможно, они лишь пожинают плоды победы в грязной игре и что из-за их невежества и злоупотребления силой и властью эта победа может обернуться тяжким моральным поражением.

    Проработав шесть лет журналистом в Нью-Йорке, в 2007 году я получила писательский грант, в рамках которого должна была отправиться на два года в Турцию. Заявление на него я подала импульсивно и уж никак не ожидала ничего выиграть. Даже когда мои друзья подходили ко мне с поздравлениями, на их лицах я читала обеспокоенность — как будто в 29 лет уже поздновато отправляться на поиски себя. Да и в Турции я даже раньше никогда не была.

    В течение нескольких недель перед моим отъездом я часами объясняла близким, которым это уже успело наскучить, значимость Турции на международной арене. Разумеется, прибегая к клише, что «Стамбул есть мост между востоком и западом». Я всем говорила, что выбрала Турцию, потому что хотела больше узнать о мусульманском мире. Но втайне я хотела поехать туда, потому что Болдуин почти 10 лет наездами жил в Стамбуле в 1960-ых. Я смотрела документальный фильм, в котором говорили, что, будучи темнокожим геем, в Стамбуле он чувствовал себя увереннее, чем в Париже или Нью-Йорке.

    Когда, сидя в своей квартире в Бруклине, я услышала об этом, мне это показалось чем-то таким нереальным, что передо мной будто открылась целая новая вселенная. Я не могла поверить, что Нью-Йорк может быть более нелиберальным, чем такое место как Турция. Ведь тогда я не могла себе представить, насколько сильно Нью-Йорк и Париж были преисполнены предрассудками в ту эпоху, и думала, что по мере продвижения на восток жизнь откатывалась в прошлое — словно прогресс, только наоборот. Мысль о Болдуине в Турции каким-то образом вписала расовый вопрос Америки, да и её саму, в таинственный и манящий международный контекст. Я подумала, что Стамбул может быть тем местом, где проявят себя загадочные внутренние механизмы истории.

    На самом деле, в Турции или где бы то ни было, пытаясь постигнуть реальность, о которой у меня нет ни малейшего ни исторического, ни культурного представления, я чуть ли не физически ощущаю психологический и эмоциональный дискомфорт. Как журналист я еду писать статью о Турции, Греции, Египте или Афганистане, и неизбежно кто-то рассказывает мне ту часть нашей общей истории — этих стран с Америкой, — о которой я и понятия не имела. А если я не знала этого, то какую историю хотела рассказывать сама?

    Процесс моего обучения за рубежом состоял из трёх частей: я узнавала новое о других странах, узнавала новое о роли Америки в мире и, наконец, потихоньку приходила к понимаю собственных психологии, темперамента и предрассудков. Как бы хорошо я ни была знакома с эксплуататорскими аспектами капитализма, я всё ещё воспринимала экономическое развитие Турции и Греции как прогресс, своего рода взросление. Как бы отчётливо я ни понимала, что США манипулируют Египтом ради собственных внешнеполитических целей, я никогда не задумывалась, не могла осмыслить, как американская политика, на самом деле, повлияла на жизнь каждого отдельного египтянина, помимо того, что она породила неприязнь и антиамериканизм. Как бы я ни была уверена, что ни один американец не очень-то годится для построения государственности, я полагала, что могу разглядеть благие намерения американцев в Афганистане. Я бы никогда этого ни признала или не подумала бы сказать об этом вслух, но, глядя назад, я понимаю, что где-то глубоко в душе считала, что Америка стоит в конце эволюционного спектра цивилизации, а все остальные пытаются её догнать.

    Американская исключительность не только определяла США как особую страну среди других, менее значимых — она также требовала, чтобы все американцы тоже верили, что они почему-то лучше других. Тогда как я, американка, могу понять иностранца, когда подсознательно я не могу распространить на других самые основные убеждения, которые я применяю к себе самой? И это ограничение выходило за рамки расизма, предрассудков и невежества. Это был своего рода национализм, запрятанный так глубоко внутри, что мне даже не приходило в голову называть его национализмом. Это был настолько совершенный самообман, что я не могла понять, где он начинался и заканчивался, не могла ни искоренить его, ни уничтожить.

    Первые месяцы в Стамбуле я вела бесформенное существование, и дни плавно переходили в ночи. Не было ни офиса, куда нужно ходить, ни работы, на которой нужно удержаться, а мне было 30 лет — тот возраст, когда люди либо решают взрослеть, либо застревают в беззаботной и полной открытий фазе самой поздней юности. Мне предстояло начать все с чистого листа в другой стране — завести друзей, выучить язык, попытаться освоиться в городе, — а это почти наверняка значило, что я выбираю второе. Я провела много ночей, гуляя почти до самого рассвета — например, одним вечером я пила пиво в компании молодого турка по имени Эмре; он учился в колледже с одним моим другом-американцем.

    Другой мой друг называл Эмре одним из умнейших людей, которых ему приходилось встречать. Чем дольше мы говорили, тем больше я узнавала из его размышлений о турецкой политике, особенно когда спросила у него, голосовал ли он за «Партию справедливости и развития» Эрдогана, а он гневно выпалил в ответ: «А вот ты за Джорджа Буша-младшего голосовала?». До того момента я не понимала, что между ними двумя есть сходство.

    Позже, когда мы уговорили по три стакана, Эмре вскользь заметил, что за терактами 11 сентября стоят США. Мне уже доводилось подобное слышать. Теории заговора были в Турции широко распространены — к примеру, когда армия заявляла, что какой-нибудь полицейский участок подвергся нападению со стороны курдской вооружённой группировки РПК, некоторые турки сразу думали, что атака была делом рук самой армии; они так полагали даже в тех случаях, когда гибли турецкие граждане. То есть идея была в том, что правые силы — как например армия — бомбили нейтральные цели или даже цели, имеющие отношение к правым, чтобы потом можно было свалить вину за это на левые организации вроде РПК. Турки считали удары по собственной стране реальным вариантом.

    «Да брось, ты же на самом деле так не считаешь», — сказала я. «Это ещё почему?, — раздражённо сказал он. — Считаю». «Но это же теория заговора».

    Он засмеялся. «Американцы всегда отмахиваются от таких штук, называют их теориями заговора. Ну а с вашими заговорами всегда приходилось иметь дело всему остальному свету».

    Я пропустила его слова мимо ушей. «Наверное, я верю в американских журналистов, — сказала я. — Если бы это было правдой, то до этого додумался бы кто-нибудь ещё».

    Он улыбнулся. «Ты извини, но не может быть, чтобы они хоть как-то не были с этим всем связаны. И война эта теперь?, — ответил он. — Невозможно, чтобы США могли такое допустить, как невозможно и чтобы мусульмане смогли подобное провернуть».

    Несколько недель спустя в стамбульском квартале Гюнгёрен произошел взрыв бомбы. Ещё одна бомба, заложенная в урне неподалёку от первой, взорвалась после десяти вечера; погибли 17 человек, а ещё 150 получили ранения. Кто это сделал — не знал никто. Тогда турки всю неделю спорили — это Аль-Каида? РПК? Леворадикальная группировка РНОПФ? А может быть — государство в государстве?

    «Государство в государстве» — система смахивающих на мафию околовоенных организаций, действующих вне закона и временами по указке официальной армии — было совсем другим делом. Турки объясняли, что оно появилось во времена холодной войны в качестве инструмента противодействия коммунизму, а затем мутировало в службу, предназначенную для уничтожения всего, что угрожало турецкому государству. В могущество, которое некоторые турки приписывали этой структуре, как-то слабо верилось. Но весь смысл здесь в том, что турки много лет жили с идеей о том, что судьбу их страны контролирует какая-то тайная сила.

    Больше того, по слухам, некоторые элементы «государства в государстве» во время холодной войны поддерживали связи с ЦРУ, и хотя от этого тоже за версту несло теорией заговора, таковы были реалии, в которых жил турецкий народ. В те десятилетия, когда могущество Америки считалось относительно незапятнанным, США провели просто поразительное количество международных интервенций. Были успешные заказные убийства: в 1961 году убили премьер-министра Демократической республики Конго Патриса Лумумбы и доминиканского генерала Рафаэля Трухильо, а в 1963-м — президента Южного Вьетнама Нго Динь Зьема. Были и проваленные: Кастро, Кастро и ещё раз Кастро. Были убийства, на которые очень надеялись: Насер, Насер и Насер. И конечно же, спонсированные, поддержанные или устроенные США смены режимов: в Иране, в Гватемале, в Ираке, в Конго, в Сирии, в Доминиканской Республике, в Южном Вьетнаме, в Индонезии, в Бразилии, в Чили, в Боливии, в Уругвае и в Аргентине. Американцы готовили либо поддерживали тайную полицию везде от Камбоджи до Колумбии, от Филиппин до Перу, от Ирана до Вьетнама. Многие турки были убеждены, что США как минимум поддержали военные перевороты 1971 и 1980 годов в Турции, хотя мне мало что удалось найти на эту тему в обычных книгах по истории.

    Но что я видела, так это то, что последствия подобного вмешательства были сравнимы с таковыми от терактов 11 сентября — абсолютно такие же масштабные, судьбоносные и разрушительные для страны и жизней людей события. Может быть, Эмре не верил, что 11 сентября было самым обыкновенным делом улик и доказательств, потому что его опыт и его реальность научили его, что все эти до сюрреалистичного монументального события редко когда можно было легко объяснить. Мне теория Эмре по поводу терактов казалась неправдоподобной. Но я начала задумываться о том, а сильно ли отличались параноидальные измышления какого-нибудь иностранца о том, что за 11 сентября стояли американцы, от параноидальных измышлений самих американцев о том, что за 11 сентября поплатится весь мир, и поплатится бесконечной и мировой войной против терроризма.

    В другой раз одна турчанка рассказала мне о своей убежденности в том, что 11 сентября Соединенные Штаты бомбили самих себя (мне регулярно доводилось слышать такое мнение, на этот раз его высказала молодая студентка Босфорского университета в Стамбуле), я вновь заявила о своей вере в честность американской журналистики. Она, немного смутившись, ответила: «Ну да, а вот мы не можем доверять нашей журналистике. Не можем верить ей на слово».

    Слова «верить на слово» заставили меня задуматься. Живя в Турции больше года, наблюдая за тем, как националистическая пропаганда формировала взгляды людей на мир и самих себя, я недоумевала: откуда взялась идея о нашей объективности и строгости в журналистике. Почему вдруг американцы объективны, а все остальные — субъективны?

    Я думала, что, поскольку функционирование турецких институтов оставляет желать лучшего — у них нет надежной системы правосудия, если сравнивать ее с американской, которая, как я полагала, исправно работает — часто создается впечатление, что правды нет нигде. Турки всегда скептически относились к официальным сообщениям и беспечно игнорировали линию правительства. Но разве турки с их прекрасным скептицизмом на самом деле были в меньшей степени националистами, чем я?

    Американская исключительность объявила мою страну уникальным, единственным в мире по-настоящему свободным и современным государством, и вместо того, чтобы хотя бы раз взглянуть на эту исключительность как на подобие государственной пропаганды, к которой прибегают в любой другой стране, я усвоила эту веру. Разве не таков результат действительно успешной пропаганды? Мне никогда не приходилось ставить под сомнение институт американской журналистики с внешних позиций, за рамками стандартов, которые оно сама для себя установила — а это, пожалуй, было бы единственным способом различить его недостатки и предрассудки; вместо этого я приняла эти стандарты как наилучшие из возможных в мире.

    К концу моего первого года за границей я уже по-другому читала американские газеты. Я начала замечать, насколько отталкивающими они были для иностранцев, то, как авторы статей неизменно говорили с позиции американской силы, обращаясь с другими странами так, будто это были непослушные дети Америки. Я начала критически относиться к высказываниям своих соотечественников: к тому, как наше обсуждение внешней политики после 11 сентября наполнилось назойливыми казенными словечками, каким-то бюрократическим военным языком: сопутствующий риск, непосредственная угроза, свобода, свобода, свобода.

    И все же я отдавала себе отчет в том, что, раз я уже давно во власти патологии американского национализма, то сама бы того не сознавала — даже если бы прониклась историей несправедливости в Америке, даже если бы вторжение в Ирак привело меня в ярость. Я была белой американкой. Во мне все еще крепка была эта непреложная вера в свою страну, которая внезапно, когда я сравнила себя с турками, заставила меня почувствовать свою незрелость и наивность.

    Я заметила, что турецкое сообщество либеральных активистов и интеллектуалов действительно ставит под сомнение смысл понятия «турецкость». Многим из них со школьной скамьи вдалбливали конкретные представления о собственной истории; об Ататюрке, первом президенте Турции; о якобы злонамеренных армянах, курдах и арабах; о хрупкости турецких границ и хищнических повадках всех иноземцев; об историческом и вечном нравственном величии турецкой республики.

    «В Соединенных Штатах все по-другому», — сказала я однажды, не совсем понимая смысл собственных слов до тех пор, пока они не были произнесены. Мне никогда не приходилось объяснять — почему. «Нам говорят, что это величайшая страна на земле. Дело в том, что мы никогда не станем воспринимать эту риторику так, как делаете это сейчас вы, потому что для нас это не пропаганда — это правда. И для нас это не национализм — это патриотизм. И дело в том, что мы никогда не подвергнем эти слова сомнению, поскольку в то же самое время нам твердят о том, насколько свободно мы мыслим, что мы свободны. Поэтому нам вовсе не кажется, что с нашей верой в величие собственной страны что-то не так. Все вокруг убеждает нас в том, что мировое коллективное сознание пришло именно к этому выводу».

    «Вау, — однажды ответил один мой приятель. — Как странно. Это такой тихий вариант фашизма, разве нет?»

    То, что я мысленно все время ставила Турцию ниже той страны, из которой я родом, то, что я была уверена в том, что моя исключительно великодушная страна имеет исключительно доброжелательные намерения по отношению к народам мира — во всем этом был тихий фашизм.

    В ту ночь теорий заговора Эмре предположил, как это часто делают иностранцы, что я шпионка. Информация, которую я собирала в качестве журналиста, сказал Эмре, на самом деле предназначалась для другого. Выступая американским эмиссаром во внешнем мире, который пишет об иностранцах, правительствах, экономиках, принимающих участие в каких-то более крупных системах и схемах, я и была в некотором роде агентом.

    Эмре жил в американском мире как иностранец, как кто-то менее могущественный, как тот, для кого одна газетная статья могла означать войну, а одно неуместное заявление — вмешательство Международного валютного фонда. Моя точка зрения, мои предубеждения, недостаток у меня великодушия могут быть полностью ложными, неточными или губительными, но они будут приняты за истину в газетах и журналах, для которых я пишу, и таким образом навечно сформируют представления о Турции.

    Несколько лет спустя один американский журналист сказал мне, что ему нравится работать в крупной газете, потому что ее читают в Белом доме и потому что он может «влиять на политику». Эмре говорил мне до этого, какова вероятность того, что я оплошаю. Он говорил мне: главное, шпион, не навреди.

    #4712

    Arc
    Модератор

    ЦРУ — преступная организация

    Пол Стейган (Pål Steigan)

    В связи с 70-летием ЦРУ Ларс Шэлл (Lars Schall) взял интервью у Дагласа Валентайна (Douglas Valentine) для журнала Counterpunch. Ниже следуют несколько выдержек из этого интервью.

    Даглас Валентайн издал книги «The Hotel Tacloban» («Отель Таклобан»), «The Phoenix Program» («Программа Феникс»), «The Strength of the Wolf» («Сила волка»), «The Strength of the Pack» («Сила стаи») и «The CIA as Organized Crime: How Illegal Operations Corrupt America and the World» («ЦРУ как организованная преступность: тайные операции коррумпируют Америку и весь мир»).

    Ларс Шэлл: 70 лет назад, 18 сентября 1947 года, был принят закон National Security Act — так было создано Центральное Разведывательное Управление, ЦРУ. Даглас, Вы называете ЦРУ «организационной преступной ветвью американского правительства». Почему?

    Даглас Валентайн: Все, что делает ЦРУ, является незаконным. Поэтому правительство закрывает его темным плащом секретности. В то время как создатели мифов информационной отрасли изображают Америку бастионом мира и демократии, сотрудники ЦРУ управляют преступными организациями по всему миру. Например, ЦРУ наняло одного из самых известных в пятидесятые и шестидесятые годы наркоторговца Санто Траффиканте (Santo Trafficante), чтобы убить Фиделя Кастро (Fidel Castro). Взамен ЦРУ разрешило Траффиканте импортировать тонны наркотиков в США. ЦРУ создает собственные оружейные предприятия, транспортные фирмы и банковские организации, чтобы облегчить выполнение грязных операций преступным организациям, занимающимся наркоторговлей. В оффшорных банках деньги мафии перемешиваются с деньгами ЦРУ до тех пор, пока становится невозможным отличить их друг от друга.

    Торговля наркотиками является лишь одним примером.

    — Интересным методом ЦРУ является «правдоподобная возможность отрицания» (plausible deniability). Пожалуйста, объясните подробнее.

    — ЦРУ не делает ничего, от чего невозможно было бы отказаться. Мне рассказал об этом отставной высокопоставленный сотрудник ЦРУ Том Донахью (Tom Donohue).

    В 1984 году бывший руководитель ЦРУ Уильям Колби (William Colby) согласился помочь мне, когда я захотел написать книгу The Phoenix Program. Колби представил меня Донахью в 1985 году. Донахью отвечал за «скрытые операции» ЦРУ во Вьетнаме с 1964 по 1966 год. Он разработал много программ, которые были включены в Phoenix. Поскольку Колби хорошо отозвался обо мне, Донахью был очень доброжелательным и многое рассказал о том, как действует ЦРУ.

    Все должно быть таким, чтобы от этого можно было отказаться

    Донахью сказал, что ЦРУ не делает ничего, если это не соответствует двум критериям. Первым критерием является «потенциал разведки». Эта программа должна быть полезной для ЦРУ, она должна, например, показать, как можно управлять каким-либо правительством, или как можно шантажировать чиновника, или где спрятан доклад, или как переправить агента через границу. Понятие «потенциал разведки» означает, что это каким-либо образом является полезным для ЦРУ. Вторым критериям является возможность отказаться от данного действия. Если ЦРУ не находит способа структурировать программу или операцию, оно может отказаться от них и не будет их выполнять. Обоснованный отказ может быть таким же простым как военный приказ офицеру или сотруднику. Тогда ЦРУ может сказать «это сделает армия».

    Организованная преступность

    Офицер ЦРУ, создавший программу Phoenix, Нельсон Брикхэм (Nelson Brickham) рассказал мне следующее о своих коллегах: «Я описал службу разведки как очень приемлемый способ выразить свои преступные тенденции. Парень с сильными криминальными наклонностями, но слишком трусливый, чтобы стать преступником, получает работу в какой-нибудь организации вроде ЦРУ, если у него есть необходимое образование». Брикхэм описал сотрудников ЦРУ как людей с идеей «хочу быть наемником», нашедших социально приемлемый способ выполнять такие вещи (и, могу добавить, получать за это хорошие деньги).

    Полное послушание и иммунитет от судебного преследования

    ЦРУ использует значительную часть своего бюджета на то, чтобы определить, как человек выбирает свою рабочую профессию, контролирует ее и управляет ею. Это начинается с требования безоговорочного послушания. Большинство сотрудников ЦРУ считают себя солдатами. ЦРУ создана как военная организация, где команды являются делом священным и не могут быть нарушены. Тебе говорят, чтό ты должен сделать, и ты делаешь это. В противном случае с тобой все кончено.

    Другие системы контроля, такие, как «мотивирующие программы идеологической обработки», побуждают сотрудников ЦРУ считать себя особыми людьми. Такие системы разрабатываются и осуществляются за последние семьдесят лет для формирования идеологии и взглядов сотрудников ЦРУ. За отказ от своих юридических прав сотрудники ЦРУ получают преимущества систем вознаграждений и самое главное — иммунитет от судебного преследования за свои преступления. Они рассматривают себя как немногих защищенных, и если всем сердцем принимают эту культуру доминирования и использования, то могут рассчитывать на очень доходную работу в частном секторе после выхода на пенсию.

    Привилегированные убийцы

    Сотрудники ЦРУ имеют поддельные удостоверения личности и охрану, летают повсюду в частных самолетах, живут на виллах и убивают с помощью современной технологии. Они говорят армейским генералам, что те должны делать. Они руководят комитетами конгресса. Они безнаказанно и равнодушно убивают государственных руководителей и невинных детей. Для них все и вся, за исключением их шефов, является техникой потребления.

    Торговля наркотиками и ЦРУ

    — По Вашему мнению, «самой большой и мрачной тайной национального истеблишмента безопасности» является то, что он участвует в глобальной наркоторговле. Как возникла эта деятельность?

    — У ЦРУ есть две стороны управления наркоторговлей и контроля над ней от имени корпоративных интересов, управляющих Америкой. Важно заметить, что участие американского правительства в наркоторговле началось еще до возникновения ЦРУ в качестве средства контроля над государствами, а также политическими и социальными движениями в этих государствах, включая США. Это началось в двадцатые годы прошлого столетия, когда США помогали националистическому режиму Чан Кайши (Chiang Kai-shek) в Китае, пользовавшимся возможностями наркоторговли.

    Во время Второй мировой войны предшественник ЦРУ, Управление стратегических служб (OSS), снабжало опиумом партизан, боровшихся в Качине с японцами. УСС и американские военные во время Второй мировой войны устанавливали связи с американским преступным миром и затем крышевали американских наркоторговцев, которых они нанимали для выполнения своей грязной работы в стране и за ее пределами.

    После изгнания националистов из Китая США организовали такие же операции с наркотиками на Тайване и в Бирме. В шестидесятые годы ЦРУ организовало торговлю наркотиками во всей Юго-восточной Азии и установило свой контроль во всем мире, это в первую очередь относится к Южной Америке и всей Европе. ЦРУ поддерживало продажу наркотиков союзникам в Лаосе и Вьетнаме. Генерал ВВС Нгуен Као Ки (Nguyen Cao Ky), занимавший в 1965 году пост руководителя национального директората безопасности Южного Вьетнама, продал ЦРУ право в каждой провинции создавать частное ополчение и тайные центры проведения допросов в обмен на контроль над прибыльной наркоторговлей. Через своего сильного человека, генерала Лоана (Loan), Ки и его клика, используя деньги от торговли опиумом, финансировали свой политический аппарат и свои силы безопасности. Все вместе с помощью ЦРУ.

    ЦРУ и опиум Афганистана

    — Принимает ли ЦРУ сегодня участие в афганской торговле опиумом?

    — В Афганистане сотрудники ЦРУ управляют наркоторговлей из своих спрятанных в тени гамаков. Производство опиума выросло после того, как они в 2001-2002 годах создали правительство Карзая (Karzai) и разведывательную сеть в афганском сопротивлении с помощью «дружественных мирных жителей», взяв на службу полевого командира, занимавшегося торговлей опиумом, Гуля Аги Шерзая (Gul Agha Sherzai). Бόльшая часть американской общественности ничего не знает о том, что движение Талибан (запрещено в России) сложило оружие после ввода американских войск, и что афганский народ снова взялся за оружие лишь после того, как ЦРУ усадило Шерзая на пост в Кабуле.

    Вместе с братьями Карзай Шерзай снабдил ЦРУ сетью осведомителей, которые принялись работать против своих деловых соперников, а не против Талибана. Как Ананд Гопал (Anand Gopal) писал в своей работе «No Good Men Among the Living» («Нет хороших людей среди живых»): в результате благожелательной наводки Шерзая ЦРУ во время своих рейдов систематически пытало и убивало самых уважаемых лидеров Афганистана, что вызвало рост радикальных настроений в афганском народе. ЦРУ начало войну как предлог для продления оккупации и колонизации Афганистана.

    За свои услугу Шерзай получил контракт на строительство первой американской военной базы в Афганистане, а также обширную наркоторговлю.

    Программа «Феникс»

    — Используют ли США методы программы «Феникс» в Афганистане? Я спрашиваю в связи с началом операции «Устойчивая свобода» (Operation Enduring Freedom), когда руководители Талибана в первый момент сложили оружие.

    — Афганистан — предмет исследования стандартной двухслойной программы «Феникс», разработанной в Южном Вьетнаме. Это ведение партизанской войны, направленной против «очень ценных кадров» с целью вербовки и уничтожения. Это высший уровень. Это также и ведение психологической войны против гражданского населения так, чтобы все знали, что их могут похитить, бросить в тюрьму, пытать, шантажировать и убить, если человека подозревают в поддержке противника. Это второй уровень. Мирных жителей терроризируют, чтобы они поддерживали американское марионеточное правительство.

    Программа «Феникс» была создана во время Вьетнамской войны, чтобы идентифицировать и «нейтрализовать» инфраструктуру Национального освободительного фронта Южного Вьетнама (с помощью внедрения своих агентов, тюремного заключения, допросов и убийств).

    В этот период ЦРУ начало внедрять своих агентов в корпус младших военных офицеров. Сотрудники ЦРУ Дональд Грегг (Donald Gregg) и Руди Эндерс (Rudy Enders) (я брал интервью у обоих для своей книги The Phoenix Program) экспортировали «Феникс» в Сальвадор и Центральную Америку в 1980 году. Тогда ЦРУ и Пентагон вместе создавали спецподразделение Delta Force и Совместное командование специальных операций США (Joint Command Operations Command) для борьбы с «терроризмом» во всем мире с помощью модели «Феникс». В настоящее время конвенциональные войны больше не проводятся, поэтому армия с ее корпусом младших офицеров, завербованных ЦРУ много лет назад, по экономическим и политическим причинам фактически стала полицейской силой американской империи, которая проводит свои операции с более чем 700 баз, расположенных по всему миру.

    Значение СМИ для ЦРУ

    — Насколько важны ведущие СМИ для восприятия ЦРУ общественностью?

    — Это самая важная функция. Ги Дебор (Guy Debord) заявил, что в мире доминирует секретность. СМИ, защищая секреты ЦРУ, мешают тебе узнать, как тобою манипулируют. СМИ и ЦРУ — это одно и то же.

    Общим для FOX и MSNBC является то, что новости в капиталистическом обществе — это товар. Медийные СМИ ориентируются на демографические группы исследований для продажи своего продукта. Это все поддельные новости, основанные на том, что каждый медийный канал подает новости таким образом, чтобы удовлетворить своих клиентов. Но что касается ЦРУ, то это не только подделка, это яд. Это подрывает демократические институты.

    СМИ необходимы ЦРУ для тотального контроля

    Главная потребность ЦРУ в тотальном контроле над информацией требует сотрудничества со СМИ. Это один из больших уроков, полученных нашими лидерами во Вьетнаме. Хорошо идеологически обработанные и хорошо оплачиваемые руководители во главе правительств и СМИ никогда не позволят публике увидеть массовые убийства мирного населения, которые США устраивают в других странах. Американцы никогда не увидят изуродованных иракских, афганских, ливийских и сирийских детей, которых убивают американские наемники и кассетные бомбы.

    С другой стороны, поддельные описания похищения людей, пыток и убийств, совершаемых ЦРУ, прославляются телевидением и кино. Ключом здесь является рассказ правдивой истории. Благодаря сотрудничеству со средствами массовой информации «Феникс» уже стал шаблоном обеспечения политической безопасности лидеров США.

    — Является ли ЦРУ врагом американского народа?

    — Да. Это инструмент богатой политической элиты, занимающейся своим грязным делом.

    #4878

    Arc
    Модератор

    СМИ механизм подчинения

    Интервью с Удо Ульфкотте (Udo Ulfcotte) очень важно для того, чтобы понять, как создаются точки зрения, и какую роль в этом играют СМИ. Давно уже прошло то время, когда СМИ публиковали критические материалы, и еще больше времени прошло с тех пор, как они были «свободными», если они вообще когда-либо были такими. Ими всегда управляли, их всегда контролировали те, кто определял их повестку дня и их использование. «Использовать» значит зарабатывать деньги. То есть СМИ зависят не только от тех, кто потребляет опубликованные ими материалы (читатели, зрители или слушатели), но, может быть, еще больше — от тех, кто размещает в них свою рекламу. В настоящее время несколько групп компаний (шесть из них — в США) контролируют бόльшую часть публикуемой информации. У них благодаря активам в дочерних предприятиях и акциям есть «дочки» во всех частях нашего мира. Транслируемая ими информация не является нейтральной по форме и содержанию, она служит определенным целям.

    Шесть компаний контролируют 90% информации в американских СМИ. Кто ими владеет? Многие начинают постепенно понимать ситуацию. Осознание того, что СМИ лгут, очень болезненно для многих. Это понял, например, Удо Ульфкотте. Здесь мы публикуем его интервью двухлетней давности. Ситуация, описываемая им, не улучшилась за последние два года. Все совсем наоборот.

    — Каким образом ЦРУ внедряло своих агентов в ведущие СМИ Германии

    Несколько лет тому назад Ульфкотте издал книгу под названием «Купленная журналистика». В ней он описывает, как ЦРУ управляет значительной частью ведущих немецких СМИ, включая и газету, где он сам работал некоторое время редактором, Frankfurter Allgemeine Zeitung. Эта большая немецкая газета после публикации его книги лишилась многих своих читателей. Он упомянул там ряд журналистов и работников СМИ, но ни один из них, насколько я знаю, не подал на него в суд за оскорбление или что-либо подобное.

    Удо Ульфкотте хотели заставить замолчать. Его книгу полностью проигнорировали в немецких и норвежских СМИ. Однако в Германии она стала бестселлером. В Норвегии, насколько мне известно, о ней никто не знает. Поэтому я снова выкладываю в интернете это двухлетнее интервью, которое я считаю чрезвычайно важным для тех, кто действительно хочет понять, какие силы управляют восприятием действительности и незаметно одевают нам на нос свои «очки». Я перевел это интервью из статьи в Global Research

    Голландский журналист Эрик ван де Бек (Eric van de Beek) взял интервью у ведущего немецкого редактора, заявившего о том, что ЦРУ оплачивает работу профессиональных сотрудников немецких СМИ, чтобы они «создавали нарративы», поддерживающие цели, которые ставит правительство США.

    Удо Ульфкотте показывает в своем бестселлере «Купленная журналистика», как его «учили лгать, обманывать и не говорить правду людям».

    Бывший редактор Frankfurter Allgemeine Zeitung, одной из самых крупных газет Германии, был тайно внесен в платежную ведомость ЦРУ и секретных служб Германии, когда занимался подготовкой новостей, которые США показывали в хорошем свете, а их противников — в плохом.

    В своем последнем интервью Ульфкотте утверждает, что некоторые СМИ являются ничем иным, как пропагандистскими машинами политических партий, секретных служб и части международной финансовой элиты.

    После того как Ульфкотте порвал с такой деятельностью и такими организациями, манипулирующими новостями, он заявил: «Мне стыдно, что я участвовал в этом. К сожалению, я не могу исправить все то, что сделал».

    Вот некоторые фрагменты из интервью с Ульфкотте.

    «Я публиковал под своим именем статьи, подготовленные ЦРУ или другими секретными службами, особенно немецкими. Большинство журналистов из уважаемых и крупных медийных концернов тесно связаны с немецким Фондом Маршалла (Marshall fondet), Атлантическим мостом (Atlantic-Brücke) или другими так называемыми трансатлантическими организациями… Когда устанавливаешь такие связи, сближаешься с избранным кругом американцев. Ты считаешь себя их другом и начинаешь сотрудничать. Они пестуют тебя, заставляют чувствовать себя значительным, а затем просят оказать им услугу…

    Когда я рассказал Frankfurter Allgemeine, что должен опубликовать свою книгу, юристы газеты прислали мне угрожающее письмо о всяческих юридических последствиях разглашения имен или секретных сведений. Но мне было все равно.

    Frankfurter не подала на меня в суд. В газете знают, что у меня есть доказательства.

    Ни один журналист не написал о моей книге. Если они сделают это, они потеряют работу. И получается, что у нас есть бестселлер, о котором не может писать или говорить ни одни немецкий журналист».

    Вот другая часть этого интервью.

    Эрик ван де Бек: Кто такие «купленные журналисты»?

    Удо Ульфкотте: Мы говорим о марионетках, журналистах, которые пишут или говорят то, что говорят их шефы. Если ты видишь, как главные СМИ освещают украинский конфликт, и в то же время знаешь, что происходит на самом деле, то понимаешь, что происходит. Шефы, которые держатся на заднем плане, заставляют писать о войне с Россией, и западные журналисты одевают каски.

    — И вы были одним из них, а теперь вы — первый, кто говорит правду о том, что происходит?

    — Мне стыдно, что я был частью этого. К сожалению, я не могу это переделать. Хотя мои руководители во Frankfurter Allgemeine Zeitung и одобряли то, что я делал. И, да, я — первый, кто обвиняет сам себя, чтобы показать, что есть много других, которые тоже хотели бы сделать то же самое.

    — Как вы стали купленным журналистом?

    — Это началось вскоре после того, как я начал работать во Frankfurter Allgemeine Zeitung. Я быстро научился считать роскошные приглашения абсолютно приемлемыми, а взамен писать положительные статьи. Позднее немецкий Фонд Маршалла США пригласил меня в США. Он оплатил все расходы и связал меня с американцами, с которыми хотел организовать мне встречу. Собственно большинство журналистов уважаемых и крупный медийных концернов тесно связаны с немецким Фондом Маршалла, Атлантическим Мостом или другими так называемыми трансатлантическими организациями. Многие из них являются даже их членами или членами корпораций.

    Я — член гильдии Фонда Маршалла. Дело в том, что как только ты устанавливаешь с ним связь, ты становишься другом избранных американцев. Ты думаешь, что ты — их друг, и начинаешь сотрудничать с ними. Они пестуют твое «я» и побуждают тебя чувствовать себя значительным. И однажды один из них спрашивает: «Не можешь ли ты оказать мне услугу?». Потом другой просит тебя о том же. Постепенно тебе полностью промывают мозги. В конце концов я начал опубликовывать под собственным именем статьи, написанные сотрудниками ЦРУ или других секретных служб, особенно немецких.

    — Вы сказали, что ваши руководители одобряли это?

    — Да. Вспоминая все это, могу сказать, что они посылали меня со шпионскими заданиями. В 1988 они посадили меня в самолет, летевший в Ирак, и там я поехал на границу с Ираном. В тот момент Саддам Хусейн (Saddam Hussain) считался «хорошим парнем», одним из ближайших союзников США. Американцы поддерживали его в войне с Ираном. Примерно в 36 км от границы, в месте, которое называется Зубайдад, я был свидетелем того, как иракцы убили и травмировали тысячи иранцев, применив против них боевые химические вещества.

    Я поступил точно так, как мне сказали. Я сфотографировал газовую атаку. Когда я вернулся во Франкфурт, то оказалось, что мои начальники не особенно заинтересовались ужасами, свидетелем которых я был. Они позволили мне написать об этом статью, но значительно уменьшили ее размер, как будто я привез нечто несущественное. В то же время они попросили меня передать фотоснимки, сделанные мною, ассоциации химической промышленности во Франкфурте «Verband der Chemischen industrie». Ядовитый газ, убивший так много иранцев, был произведен в Германии.

    — Что вы думаете о поездках журналистов? Обычно журналисты объясняют все это тем, что они в состоянии самостоятельно оценить, являются ли они независимыми или зависимыми от людей или обстоятельств.

    — Я принимал участие в тысячах поездок для прессы и никогда не делал негативных материалов о тех, кто покрывал мои расходы. Нельзя кусать руку того, кто тебя кормит. Вот где начинается коррупция. Поэтому такие журналы, как Der Spiegel, не разрешают своим журналистам принимать приглашения на поездки для прессы, если они сами не оплачивают расходы.

    — Последствия превращения в источник информации могут быть очень серьезными. Не заметили ли вы каких-либо попыток помешать изданию вашей книги?

    — Когда я рассказал Frankfurter Allgemeine, что собираюсь опубликовать свою книгу, юристы газеты стали присылать мне угрожающие письма о всяческих юридических последствиях публикации имен или секретных данных. Но мне все равно. Видите ли, у меня нет детей, о которых пришлось бы беспокоиться.

    И вы должны также понять, что я был серьезно травмирован в результате газовой атаки, свидетелем которой я был в Иране в 1988 году. Я — единственный выживший в атаке немецким отравляющим веществом. Я по-прежнему испытываю боли в результате этого. Я перенес три инфаркта, поэтому думаю, что проживу еще лишь несколько лет.

    — Вы в своей книге называете много имен купленных журналистов. Как у них дела? Их уволили? Пытаются ли они оправдать себя?

    — Нет. Ни один журналист крупных СМИ Германии не осмеливается писать о моей книге. Если они сделают это, их уволят. И вот теперь у нас есть бестселлер, о котором ни один немецкий журналист не может ни написать, ни говорить. Есть и еще более шокирующий момент. У нас есть уважаемые журналисты, которые ушли в «глухую оборону». Это любопытная ситуация. Я надеялся, что они подадут на меня в суд. Но они не знают, что им делать. Уважаемая Frankfurter Allgemeine только что сообщила, что уволит 200 сотрудников, потому что издание быстро теряет подписчиков. Но в суд они на меня не подают. Они знают, что у меня есть все доказательства.

Просмотр 3 сообщений - с 1 по 3 (из 3 всего)

Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.