Евангелие от …

МОЛОТ Форумы РЕЛИГИЯ Евангелие от …

В этой теме 2 ответа, 1 участник, последнее обновление  Arc 1 неделя, 5 дн. назад.

Просмотр 3 сообщений - с 1 по 3 (из 3 всего)
  • Автор
    Сообщения
  • #6027

    Arc
    Модератор

    Великий инквизитор

    Ф.М. Достоевский

    «…Старик великий инквизитор со светильником в руке медленно входит в тюрьму. Дверь за ним тотчас же запирается. Он останавливается при входе и долго, минуту или две, всматривается в лицо Его. Наконец тихо подходит, ставит светильник на стол и говорит: «Это Ты? Ты?… Не отвечай, молчи. Да и что бы Ты мог сказать? Я слишком знаю, что ты скажешь. Да Ты и права не имеешь ничего прибавлять к тому, что уже сказано Тобой прежде. Зачем же Ты пришел нам мешать? Ибо Ты пришел нам мешать и сам это знаешь. Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто Ты, и знать не хочу: Ты ли это или только подобие Его, но завтра же я осужу и сожгу Тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который сегодня целовал Твои ноги, завтра же по одному моему мановению бросится подгребать к Твоему костру угли, знаешь Ты это? Да, Ты, может быть, это знаешь»…

    «Имеешь ли Ты право возвестить нам хоть одну из тайн того мира, из которого Ты пришел? …нет, не имеешь, чтобы не прибавлять к тому, что уже было прежде сказано, и чтобы не отнять у людей свободы, за которую Ты так стоял, когда был на земле. Все, что Ты возвестишь, посягнет на свободу веры людей, ибо явятся как чудо, а свобода их веры Тебе была дороже всего еще тогда, полторы тысячи лет назад. Не Ты ли так часто тогда говорил: «Хочу сделать вас свободными». Но вот Ты теперь увидел этих «свободных» людей… Да это дело нам дорого стоило,…но мы докончили наконец это дело во имя Твое. Пятнадцать веков мучились мы с этою свободой, но теперь это кончено, и кончено крепко. …Теперь и именно ныне эти люди уверены более чем когда-нибудь, что свободны вполне, а между тем ежи же они принесли нам свободу свою и покорно положили ее к ногам нашим. Но это сделали мы, а того ль Ты желал, такой ли свободы?…

    «Ибо теперь только стало возможным помыслить в первый раз о счастии людей. Человек был устроен бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть счастливыми? Тебя предупреждали, ..Ты не имея недостатка в предупреждениях и указаниях, но Ты не послушал предупреждений, Ты отверг единственный путь, которым можно было устроить людей счастливыми, но, к счастью, уходя, Ты передал дело нам. Ты обещал, Ты утвердил своим словом, Ты дал нам право связывать и развязывать и уж, конечно, не можешь и думать отнять у нас право теперь. Зачем же Ты пришел нам мешать?»…

    «Страшный и умный дух, дух самоуничтожения и небытия,…великий дух говорил с Тобой в пустыне, и нам передано в книгах, что он будто бы «искушал» Тебя. Так ли это? И можно ли было сказать хоть что-нибудь истиннее того, что он возвестил Тебе в трех вопросах, и что Ты отверг, и что в книгах названо «искушениями»? А между тем если было когда-нибудь на земле совершено настоящее громовое чудо, то это в тот день, в день этих трех искушений. Именно в появлении этих трех вопросов и заключалось чудо. Если бы возможно было помыслить, лишь для пробы и для примера, что эти три вопроса страшного духа бесследно утрачены в книгах и что их надо восстановить, вновь придумать и сочинить, чтоб внести опять в книги, и для этого собрать всех мудрецов земных — правителей, первосвященников, ученых, философов, поэтов — и задать им задачу: придумайте, сочините три вопроса, но такие, которые мало того, что соответствовали бы размеру события, но и выражали бы сверх того, в трех словах, в трех только фразах человеческих всю будущую историю мира и человечества, — то думаешь ли Ты, что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать хоть что-нибудь подобное по силе и глубине тем трем вопросам, которые действительно были предложены Тебе тогда могучим и умным духом в пустыне? Уж по одним вопросам этим. лишь по чуду их появления, можно понимать, что имеешь дело не с человеческим текущим умом, а с вековечным и абсолютным. Ибо в этих трех вопросах как бы совокуплена в одно целое и предсказана вся дальнейшая история человеческая и явлены три образа, в которых сойдутся все неразрешимые исторические противоречия человеческой природы на всей земле. Тогда это не могло быть еще так видно, ибо будущее было неведомо, но теперь, когда прошло пятнадцать веков, мы видим, что все в этих трех вопросах до того угадано и предсказано и до того оправдалось, что прибавить к ним или убавить от них ничего нельзя более.

    Реши же сам, кто был прав: Ты или тот, который тогда вопрошал Тебя? Вспомни первый вопрос; хоть и не буквально, но смысл его тот: «Ты хочешь идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они, в простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого боятся они и страшатся, — ибо ничего и никогда не бьию для человека и для человеческого общества невыносимее свободы! А видишь ли сии камни в этой нагой раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы, и за Тобой побежит человечество как стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что Ты отымешь руку Свою и прекратятся им хлебы Твои». Но Ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение, ибо какая же свобода, рассудил Ты, если послушание куплено хлебами? Ты возразил, что человек жив не единым хлебом, но знаешь ли, что во имя этого самого хлеба земного и восстанет на Тебя дух земли, и сразится с Тобою, и победит Тебя, и все пойдут за ним, восклицая: «Кто подобен зверю сему, он дал нам огонь с небеси!»

    Знаешь ли Ты, что пройдут века и человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть ляшь только голодные. «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!» — вот что напишут на знамени, которое воздвигнут против Тебя и которым разрушится храм Твой. На месте храма Твоего воздвигнется новое здание, воздвигнется вновь страшная Вавилонская башня, и хотя и эта не достроится, как и прежняя, но все же Ты бы мог избежать этой новой башни и на тысячу лет сократить страдания людей, ибо к нам же ведь придут они, промучившись тысячу лет со своей башней! Они отыщут нас тогда опять под землей, в катакомбах, скрывающихся (ибо мы будем вновь гонимы и мучимы), найдут нас и возопиют к нам: «Накормите нас, ибо те, которые обещали нам огонь с небеси, его не дали».

    И тогда уже мы и достроим их башню, ибо достроит тот, кто накормит, а накормим лишь мы, во имя Твое, и солжем, что во имя Твое. О, никогда без нас они не накормят себя! Никакая наука не даст им хлеба, пока они будут оставаться свободными, но кончится тем, что они принесут свою свободу к ногам нашим и скажут нам: Лучше поработите нас, но накормите нас». Поймут наконец сами, что свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслимы, ибо никогда, никогда не сумеют они разделиться между собою! Убедятся тоже, что не могут быть никогда и свободными, потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики. Ты обещал им хлеб небесный, но… повторяю опять, может ли он сравниться в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагодарного людского племени с земным? И если за Тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станет с миллионами и с десятками тысяч миллионов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? Иль Тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих Тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных? Нет, нам дороги и слабые. Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то станут и послушными. Они будут дивиться на нас и будут-считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над ними господствовать — так ужасно им станет под конец быть свободными. Но мы скажем, что послушны Тебе и господствуем во имя Твое. Мы их обманем опять, ибо Тебя мы уже не пустим к себе.

    В обмане этом и будет заключаться наше страдание, ибо мы должны будем лгать. Вот что значил этот первый вопрос в пустыне, и вот что Ты отверг во имя свободы, которую поставил выше всего. А между тем в вопросе этом заключалась великая тайна мира сего. Приняв «хлебы», Ты бы ответил на всеобщую и вековечную тоску человеческую как единоличного существа, так и целого человечества вместе — это: «пред кем преклониться?» Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться. Но ищет человек преклониться пред тем, что уже бесспорно, столь бесспорно, чтобы все люди разом согласились на всеобщее пред ним преклонение. Ибо забота этих жалких созданий не в том только состоит, чтобы сыскать то, пред чем мне или другому поклониться, но чтобы сыскать такое, чтоб и все уверовали в него и преклонились пред ним, и чтобы непременно ВСЕ ВМЕСТЕ.

    Вот эта потребность ОБЩНОСТИ преклонения и есть главнейшее мучение каждого человека единолично и как целого человечества с начала веков. Из-за всеобщего преклонения они истребляли друг друга мечом. Они созидали богов и взывали друг к другу: «Бросьте ваших богов и придите поклониться нашим, не то смерть вам и богам вашим!» И так будет до скончания мира, даже и тогда, когда исчезнут в мире и боги: все равно падут пред идолами. Ты знал. Ты не мог не знать эту основную тайну природы человеческой, но Ты отверг единственное абсолютное знамя, которое предлагалось Тебе, чтобы заставить всех преклониться пред Тобою бесспорно, — знамя хлеба земного, и отверг во имя свободы и хлеба небесного.

    Взгляни же, что сделал Ты далее. И опять во имя свободы! Говорю Тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть. С хлебом Тебе давалось бесспорное знамя: даешь хлеб, и человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба, но если в то же время кто-нибудь овладеет его совестью помимо Тебя — о, тогда он даже бросит хлеб Твой и пойдет за тем, который обольстит его совесть. В этом Ты был прав. Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорее истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его все были хлебы. Это так, но что же вышло: вместо того, чтоб овладеть свободой людей, Ты увеличил им ее еще больше! Или Ты забыл, что спокойствие и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра и зла? Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее. И вот вместо твердых основ для успокоения» совести человеческой раз навсегда — Ты взял все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было не по силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: Тот, который пришел отдать за них жизнь Свою! Вместо того чтоб овладеть людскою свободой, Ты умножил ее и обременил ее мучениями душевное царство человека вовеки.

    Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за Тобою, прельщенный и плененный Тобою. Вместо твердого древнего закона свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве Твой образ пред собою, — но неужели Ты не подумал, что он отвергнет же наконец и оспорит даже и Твой образ и Твою правду, если его угнетут таким страшным бременем, как свобода выбора? Они воскликнут наконец, что правда не в Тебе, ибо невозможно было оставить их в смятении и мучении более, чем сделал Ты, оставив им столько забот и неразрешимых задач. Таким образом, сам Ты и положил основание к разрушению Своего же царства и не вини никого в этом более. А между тем то ли предлагалось Тебе? Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков, для их счастья, — эти силы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то, и другое, и третье и Сам подал пример тому.

    Когда страшный и премудрый дух поставил Тебя на вершине храма и сказал Тебе: «Если хочешь узнать, Сын ли Ты Божий, то верзись вниз, ибо сказано про того, что ангелы подхватят и понесут Его, и не упадет, и не расшибется, и узнаешь тогда, Сын ли Ты Божий, и докажешь тогда, какова вера Твоя в Отца Твоего», но Ты, выслушав, отверг предложение и не поддался, и не бросился вниз. О, конечно, Ты поступил тут гордо и великолепно, как Бог, но люди-то, но слабое бунтующее племя — это они-то боги ли? О, Ты понял тогда, что, сделав лишь шаг, лишь движение броситься вниз. Ты тотчас бы и искусил Господа, и веру в Него всю потерял, и разбился бы о землю, которую спасать пришел, и возрадовался бы умный дух, искушавший Тебя. Но, повторяю, много ли таких, как Ты? И неужели Ты в самом деле мог допустить хоть минуту, что и людям будет под силу подобное искушение? Так ли создана природа человеческая, чтоб отвергнуть чудо и в такие страшные моменты жизни, моменты самых страшных основных и мучительных душевных вопросов своих оставаться лишь со свободным решением сердца? О, Ты знал, что подвиг Твой сохранится в книгах, достигнет глубины времен и последних пределов земли, и понадеялся, что, следуя Тебе, и человек останется с Богом, не нуждаясь в чуде.

    Но Ты не знал, что чуть лишь человек отвергнет чудо, то тотчас отвергнет и Бога, ибо человек ищет не столько Бога, сколько чудес. И так как человек оставаться без чуда не в силах, то на создаст себе новых чудес, уже собственных, и поклонится уже знахарскому чуду, бабьему колдовству, хотя бы он сто раз был бунтовщиком, еретиком и безбожником. Ты не сошел с креста, когда кричали Тебе, издеваясь и дразня Тебя: «Сойди с креста и уверуем, что это Ты». Ты не сошел потому, что опять-таки не захотел поработить человека чудом и жаждал свободной веры, а не чудесной. Жаждал свободной любви, а не рабских восторгов невольника пред могуществом, раз навсегда его ужаснувшим. Но и тут Ты судил о людях слишком высоко, ибо, конечно, они невольники, хотя и созданы бунтовщиками. Озрись и суди, вот прошло пятнадцать веков, поди посмотри на них: кого Ты вознес до Себя? Клянусь человек слабее и ниже создан, чем Ты о нем думал! Может ли, может ли он исполнить то, что и Ты? Столь уважая его, Ты поступил, как бы перестав ему сострадать, потому что слишком много от него и потребовал, — и это кто же, Тот, который возлюбил его более самого себя! Уважая его менее, менее бы от него и потребовал, а это было бы ближе к любви, ибо легче была бы ноша его. Он слаб и подл. Что в том, что он теперь повсеместно бунтует против нашей власти и гордится, что он бунтует?

    Это гордость ребенка и школьника. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе и выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу ребятишек, он будет дорого стоить им. Они ниспровергнут храмы и зальют кровью землю. Но догадаются наконец глупые дети, что хоть они и бунтовщики, но бунтовщики слабосильные, собственного бунта своего не выдерживающие. Обливаясь глупыми слезами своими, они сознаются наконец, что Создавший их бунтовщиками, без сомнения, хотел посмеяться над ними. Скажут это они в отчаянии, и сказанное ими будет богохульством, от которого они станут еще несчастнее, ибо природа человеческая не выносит богохульства и в конце концов сама же всегда и отметит за него. Итак, неспокойство, смятение и несчастие — вот теперешний удел людей после того, как Ты столь претерпел за свободу их! Великий пророк Твой в видении и в иносказании говорит, что видел всех участников первого воскресения и что было их из каждого колена по двенадцати тысяч. Но если было их столько, то были, и они как бы не люди, а боги.

    Они вытерпели крест Твой, они вытерпели десятки лет голодной и нагой пустыни, питаясь акридами и кореньями, — и уж, конечно, Ты можешь гордо указать на этих детей свободы, свободной любви, свободной и великолепной жертвы их во имя Твое. Но вспомни, что их было всего только несколько тысяч, да и то богов, а остальные? И чем виноваты остальные слабые люди, что не могли вытерпеть того, что могучие? Чем виновата слабая душа, что не в силах вместить столь страшных даров? Да неужто же и впрямь приходил Ты лишь к избранным и для избранных? Но если так, то тут тайна и нам не понять ее. А если тайна, то и мы вправе были проповедовать тайну и учить их, что не свободное что решение сердец их важно и не любовь, а тайна, которой они повиноваться должны слепо, даже мимо их совести. Так мы и сделали. Мы исправили подвиг Твой и основали его на ЧУДЕ, ТАЙНЕ и АВТОРИТЕТЕ. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо и что с сердец их снят наконец столь страшный дар, принесший им столько муки.

    Правы мы были, уча и делая так, скажи? Неужели мы не любили человечества, столь смиренно сознав его бессилие, с любовию облегчив его ношу и разрешив слабосильной природе его хотя бы и грех, но с нашего позволения? К чему же теперь пришел нам мешать? И что Ты молча и проникновенно глядишь на меня кроткими глазами Своими? Рассердись, я не хочу любви Твоей, потому что сам не люблю Тебя. И что мне скрывать от Тебя? Или я не знаю, с кем говорю? То, что имею сказать Тебе, все Тебе уже известно, я читаю это в глазах Твоих. И я ли скрою от Тебя тайну нашу? Может быть, Ты именно хочешь услышать ее из уст моих, слушай же: мы не с Тобой, а с НИМ, вот наша тайна! Мы давно уже не с Тобою, а с НИМ, уже восемь веков. Ровно восемь веков назад как мы взяли от него то, что Ты с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал Тебе, показав Тебе все царства земные: мы взяли от него Рим и меч кесаря и объявили себя царями земными, царями едиными, хотя и доныне не успели еще привести наше дело к полному окончанию.

    Но кто виноват? О, дело это до сих пор лишь в начале, но оно началось. Долго еще ждать завершения его, и еще много выстрадает земля, но мы достигнем и будем кесарями и тогда уже помыслим о всемирном счастии людей. А между тем Ты бы мог еще и тогда взять меч кесаря. Зачем Ты отверг этот последний дар? Приняв этот третий совет могучего духа, Ты восполнил бы все, чего ищет человек на земле, то есть: пред кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение людей. Всегда человечество в целом своем стремилось устроиться непременно всемирно. Много было великих народов с великою историей, но чем выше были эти народы, тем были и несчастнее, ибо сильнее других сознавали потребность всемирности соединения людей.

    Великие завоеватели, Тимуры и Чингиз-ханы, пролетели как вихрь по земле, стремясь завоевать вселенную, но и те, хотя и бессознательно, выразили ту же самую великую потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению. Приняв мир и порфиру кесаря, основал бы всемирное царство и дал всемирный покой. Ибо кому же владеть людьми как не тем, которые владеют их совестью и в чьих руках хлебы их. Мы и взяли меч кесаря, а взяв его, конечно, отвергли Тебя и пошли за НИМ. О, пройдут еще века бесчинства свободного ума, их науки и антропофагии, потому что, начав возводить свою Вавилонскую башню без нас, они кончат антропофагией. Но тогда-то и приползет к нам зверь, и будет лизать ноги наши, и обрызжет их кровавыми слезами из глаз своих. И мы сядем на зверя и воздвигнем чашу, и на ней будет написано: «Тайна!» Но тогда лишь и тогда настанет для людей царство покоя и счастия. Ты гордишься своими избранниками, но у Тебя лишь избранники, а мы успокоим всех. Да и так ли еще: сколь многие из этих избранников, из могучих, которые могли бы стать избранниками, устали наконец, ожидая Тебя, и понесли и еще понесут силы духа и жар сердца своего на иную ниву и кончат тем, что на Тебя же и воздвигнут СВОБОДНОЕ знамя свое.

    Но ты сам воздвиг это знамя. У нас же все будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг друга, как в свободе Твоей, повсеместно. О, мы убедим их, что они тогда только и станут свободными, когда откажутся от свободы своей для нас и нам покорятся. И что же, правы мы будем или солжем? Они сами убедятся, что правы, ибо вспомнят, до каких ужасов рабства и смятения доводила их свобода Твоя. Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри и поставят пред такими чудами и неразрешимыми тайнами, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя сами, другие, непокорные, но малосильные, истребят друг друга, а третьи, оставшиеся, слабосильные и несчастные, приползут к ногам нашим и возопиют к нам: «Да, вы были правы, вы одни владели тайной Его, и мы возвращаемся к вам, спасите нас от себя самих».

    Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые, берем у них, чтобы им же раздать, безо всякого чуда, увидят, что не обратили мы камней в хлебы, но воистину более, чем самому хлебу, рады они будут тому, что получают его из рук наших! Ибо слишком будут помнить, что прежде, без нас, самые хлебы, добытые ими, обращались в руках их лишь в камни, а когда они воротились к нам, то самые камни обратились в руках их в хлебы. Слишком, слишком оценят они, что значит раз навсегда подчиниться! И пока люди не поймут сего, они будут несчастны. Кто более всего способствовал этому непониманию, скажи? Кто раздробил стадо и рассыпал его по путям неведомым? Но стадо вновь соберется и вновь покорится, и уже раз навсегда. Тогда мы дадим им тихое, смиренное счастье, счастье слабосильных существ, какими они и созданы. О, мы убедим их наконец не гордиться, ибо Ты вознес их и тем научил гордиться; докажем им, что они слабосильны, что они только жалкие дети, но что детское счастье слаще всякого. Они станут робки и станут смотреть на нас и прижиматься к нам в страхе, как птенцы к наседке. Они будут дивиться и ужасаться на нас и гордиться тем, что мы так могучи и так умны, что могли усмирить такое буйное тысячемиллионное стадо. Они будут расслабленно трепетать гнева нашего, умы их оробеют, глаза их станут слезоточивы, как у детей и женщин, но столь же легко будут переходить они по нашему мановению к веселью и смеху, светлой радости и счастливой детской песенке.

    Да, мы заставим их работать, но в свободные от труда часы мы устроим им жизнь как детскую игру, с детскими песнями, хором, с невинными плясками. О, мы разрешим им и грех, они слабы и бессильны, и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим грешить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения; позволяем же им грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи, так и быть, возьмем на себя. И возьмем на себя, а нас они будут обожать, как благодетелей, понесших на себе их грехи пред Богом. И не будет у них никаких от нас тайн. Мы будем позволять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не иметь детей — все судя по их послушанию — и они будут нам покоряться с весельем и радостью. Самые мучительные тайны их совести — все, все понесут они нам, и мы все разрешим, и они поверят решению нашему с радостию, потому что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного. И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны.

    Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя твое и за гробом обрящут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и длящих же счастия будем манить их наградой небесною и вечною. Ибо если б и было что на том свете, то уж, конечно, не для таких, как они. Говорят, и пророчествуют, что Ты придешь и вновь победишь, придешь со своими избранниками, со своими гордыми и могучими, но мы скажем, что они спасли лишь самих себя, а мы спасли всех.

    Говорят, что опозорена будет блудница, сидящая на звере и держащая в руках своих ТАЙНУ, что взбунтуются вновь малосильные, что разорвут порфиру ее и обнажат ее «гадкое» тело. Но я тогда встану и укажу Тебе на тысячи миллионов счастливых младенцев, не знавших греха. И мы, взявшие грехи их для счастья их на себя, мы станем пред тобой и скажем: «Суди нас, если можешь и смеешь». Знай, что я не боюсь Тебя. Знай, что и я был в пустыне, что и я питался акридами и кореньями, что и я благословлял свободу, которою Ты благословил людей, и я готовился стать в число избранников Твоих, в число могучих и сильных с жаждой «восполнить число».

    Но я очнулся и не захотел служить безумию. Я воротился и примкнул к сонму тех, которые ИСПРАВИЛИ ПОДВИГ ТВОЙ. Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья этих смиренных. То, что я говорю Тебе, сбудется, и царство наше созиждется. Повторяю Тебе, завтра же Ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится подгребать горячие угли к костру Твоему, на котором сожгу Тебя за то, что пришел нам мешать. Ибо если был кто всех более заслужил наш костер, то это Ты. Завтра сожгу Тебя. Dixi.»

    #6049

    Arc
    Модератор

    Рукопись римского пленника

    Осипенко Аркадий

    Он стоял у окна, глядя на старое еврейское кладбище, заваленное плоскими каменными плитами, покрывшими оливковую гору белым саваном. Словно налипший грязный снег среди зимы, они источали ледяной холод, проникающий сквозь одежду щиплющим морозцем кожу, вызывая зябкую дрожь по всему телу. Он выдыхал тёплый воздух своим морщинистым ртом, сжимая и разжимая пальцы, покрытые коричневыми пятнами неопасного кожного рака, пытаясь разогнать застоявшуюся кровь по безобразно чёрным венам, уродующим и без того дряхлое тело старика. Немного согревшись, он отошёл от окна в глубь комнаты к столу, на котором лежал древний пергамент, провел ладонью по слегка шероховатому краю, задумался.

    Это было давно, лет десять назад, при раскопках в дальних пещерах Кумрана. Пятилетний арабский мальчик бросил ему под ноги свёрток обмотанный грязной тряпкой. Бросил небрежно, как бросают в корзину – кончиками пальцев — навозный шар, растрескавшийся на солнце. По началу он его даже не заметил, увлёкшись римской серебряной монетой второго века. И лишь потом, под вечер, разбирая хлам у себя в палатке, он увидел грязный комок ткани, перевязанный истлевшей бечёвкой, что лежал в дальнем углу сиротливо сморщившись. Внутри был пергамент из кожи животного: гладкий, цвета слоновой кости, в хорошем состоянии, не смотря на возраст. Именно тогда, в тот вечер, ровно десять лет назад, он впервые прочёл эти слова, написанные на арамейском языке, так и не поняв их смысл. «Он сделал мрак тайным местом, окружающим Его. И тьму над поверхностью бездны».

    Старик, смотрел на чёрные строчки, выведенные отточенной рукой. Буквы не выбивались из строя и не были забрызганы кляксами. Весь текст был написан с предельной аккуратностью книжного человека, что всю жизнь провел в каменной келье, гадами отшлифовывая мастерство писца. Подумав немного, он взял ручку и стал рисовать различные схемы построения знаков. Закончив с рисунком, он положил блокнот на диван, кряхтя поднялся с кресла и медленно пошёл к резному шкафу из орехового дерева, что стоял в дальнем углу комнаты. Старик любовно называл его книжным бегемотом из-за толстых ножек и выпуклых, сглаженных углов. Открыв стеклянную дверцу, он взял с полки небольшую книжицу в тонком переплёте — «Каталог манускриптов из Иудейской пустыни».

    — Да, это именно то, что я искал, — сказал он, обводя карандашом столбец под номером 1Q 27, 4Q 299-301. Закрыв книгу, он положил её на прежнее место межу старой библией и редким экземпляром книги «Шульхан Арух». Потом подошёл к дивану, сел, немного подумав открыл блокнот, взял ручку и написал большими буквами на первой странице «Сефер ха-разим». Пролистав несколько страниц, исписанных цитатами и поправками к ним, он взял карандаш и на чистом листе бумаги нарисовал арамейский алфавит, разбросав его по дивной спирали, создав загадочный лабиринт в центре которого была изображена буква «Хэй» — знак овна, означающая желание. Склонившись над манускриптом, он стал медленно читать и записывать сказанное в блокнот.

    «…Люди, собрались к празднику Пасхи, вышли навстречу. Многие снимали с себя верхние одежды и постилали их ему по дороге; другие срезали пальмовые ветви, несли их в руках. «Иисус – сын Давидов! Помилуй меня» — воскликнул слепой Вартимея. Эти слова эхом прокатились по всему Ерушалаиму. В радости люди кричали: «Осанна Сыну Давидову! Благословен грядущий во имя Господне Царь Израиля! Осанна!». Они шли на поводу у слепца, и сами стали слепыми. Каждый ждал исполнения своей мечты от человека, в которого так сильно верил. Но чуда не произошло, и они стали ненавидеть его. Смерть праведника принесла облегчение разъяренной, невежественной толпе, фанатичной в своей вере. Он был велик, ибо сказанное принадлежит ему: «Почему Бог оставил Сына Бога? Потому что есть Тора, и кроме Торы нет больше ничего!». Как я ненавижу этот город: холодный, безумный в своем величии. Боль не доставляет радости, любовь не приносит счастья, истина обрекает насмерть. Будь проклят ты, царь Салима, который благословил библейского патриарха Авраама, принеся ему хлеба и вина…».

    Положив блокнот на стол, старик взял в руки пергамент, аккуратно свернул и вложил его в старый футляр украшенный рельефным орнаментом. Он завернул его в неприметную тряпку и положил на дно корзины, прикрыв сверху серым полотенцем. Кому придёт в голову ковыряться в грязном белье старика? Воровство в еврейском квартале явление редкое. Ибо сказано в Торе «Не воруй у вора того, что он украл у тебя». Но бывают и исключения.

    Наступил вечер. Угасающий диск солнца, как новая отчеканенная медная монета, медленно катился за линию горизонта, унося с собой остатки дневного света. В сгущавшемся мраке очертания могильных склепов становились едва различимы, принимая коричневый оттенок. Так, увядая, блекнут с годами краски на старом пергаменте, заставляя мудреца думать о вечном.

    Старик смотрел в окно и старался не замечать длинные потоки грязи, что сползали с крыш по каменным стенам жилых домов вниз, к мусорным кучам, которые тянулись вдоль крепостных стен, накапливаясь возле артиллерийских башен, разбитых от бесконечных войн. Что возвышались над городом, как гнилые зубы дряхлого старика, читающего Тору подслеповатыми глазами, при тусклом мерцающем свете горящей свечи, медленно угасающей в своей келье.

    Но картина вечернего неба завораживала его. Он смотрел на острый полумесяц, расцвеченный алым заревом заката, что возвышался над старым городом, украшая верхушку шпиля золотого купола мечети Омара, испытывая странное чувство внутреннего беспокойства, опасения чего-то неведомого. Огненно-красный горизонт на фоне серого неба напоминал отблески затухающего пожара испепелившего всю округу, гасить который уже было слишком поздно.

    Старик отошёл от окна. Он пытался понять, откуда пришёл этот странный, беспричинный страх. А вместе с ним и смутная тревога, предчувствие чего-то страшного и неотвратимого.

    Это всё из-за сумерек, подумал он, наверно усталость. Этот страх возвращал его в прошлое, не давал покоя. Он вспоминал детство. Это было давно, когда ему было лет шесть. Летние каникулы в Хевроне превратились в настоящий ад для маленького мальчика, приехавшего навестить своего дядю, Йона Йехиэля.

    Озверевшая толпа шла со стороны главной площади, убивая всех, кто попадался на её пути. Ему удалось спрятаться в тёмно-зелёной листве старого оливкового дерева, что росло на вершине холма. Увлечённые грабежом арабы не обращали на него никакого внимания.

    Старое оливковое дерево росло на этом месте несколько столетий. Сильные корни сжимали холм мёртвой хваткой, глубоко врастая в землю. Он чувствовал себя здесь в полной безопасности; в его представлении это был исполин огромной силы, который держал своими могучими корнями всю землю, наполнял её влагой, приносил плоды всему живому. Малыш верил, что дерево исполнит его желание, не сразу, потом, может через много лет, оно обязательно его исполнит.

    Однажды ночью в дерево ударила молния. Проснувшись рано утром малыш посмотрел в окно. Оливковое дерево лежало на земле расколотое пополам. Его кора была ещё прочной, и упрямые ветви не давали окончательно прижаться к земле тяжёлому стволу, а вот сердцевина давно сгнила, превратившись в труху. Живая сила ушла из него, а то что осталось не могло более существовать.

    В этот день он впервые узнал, что такое смерть, боль и страх. Это чувство обожгло его не в тот день, когда арабы с дикими криками и неудержимой яростью забивали камнями дядю Йехиэля; когда люди разрывали на себе одежду, а умершему закрывали глаза. Когда члены Хевра Кадиша обвернули тело покойного в простыню и зажгли свечу. Он пережил первый в своей жизни шок, когда смотрел на чёрную дыру внутри дерева. Кто-то там на верху посмеялся над ним, обманув его и его веру. Нет больше могучего исполина. Малыш стоял рядом с деревом, и молчал. Молчал долго, пока солнце блуждая по небу не достигло зенита. Крик тётушки вывел его из оцепенения.

    — Эйфэлэ, – так, любя, она называла своего племянника, — Эйфэлэ, где ты?

    Заметив его на вершине холма рядом с обгоревшим деревом, тётушка приложила руки к губам и крикнула ему громче, чтобы малыш смог услышать:

    — Эйфэлэ, иди скорее домой, пора обедать. Малыш развернулся и кубарем покатился по пологому склону к дому, оставляя за собой клубочки пыли. Словно кожаный мячик, подпрыгивая на кочках, сбиваясь с пути, он весело размахивал руками, крича на ходу:

    — Тётушка Сельда, я уже бегу.

    Воспоминания детства были ему очень дороги, он не хотел омрачать их грустью. В его памяти детство было похоже на разноцветный солнечный зайчик, долетевший до него из тех далёких времён, придавший его жизни радостное беспокойство, оно скрашивало его одиночество и монотонное однообразие жизни.

    Старик начинал сердиться на себя. Странно, почему именно сегодня он вспомнил про оливковое дерево? Ведь оно больше для него ничего не значило. Что-то он упустил тогда, упустил что-то важное. То, что не понял или не хотел понимать. Воспоминания, как морские волны во время прилива, накатывали снова и снова, оголяя его, смывая песок с обнажённого тела. Он припомнил один из летних дней, когда ему было лет десять. Тогда, на узкой тропинке, что шла вдоль западной стены храма, его старый учитель рассказал ему одну притчу.

    «Бог долго ходил по Иудейской пустыни, как отшельник, в грязных лохмотьях и истёртых до дыр сандалиях, в поиске тех, кто примет его бесценный дар – самое дорогое что у него есть. Блуждая в поиске источника чистой воды, Он наткнулся на племя Эсава, что жило разбоем и насилием. Ужаснувшись злодеяниям, которое оно творило, Он предложил им Тору. Удивившись, они спросили: — А что в ней написано? — Не убивай! – ответил Он. — Вся суть наша в убийстве, как сказано: «И своим мечом ты будешь жить». Мы не можем принять Тору. В глазах этих людей не было ни жалости, ни сострадания; один из них воткнули нож в спину бродяге без всякого сожаления.

    Очнувшись, он пошёл дальше по бесконечной пустыне, утопая в песке, изнывая от жажды, держа в руке своё драгоценное сокровище. Ему на встречу приближался караван племени Ишмаэля. Эти люди были хитры. Они сразу сказали Ему: «Мы живем воровством, как сказано: «Руки его на всех, и руки всех на нем». Мы не примем Тору». Обобрав его до нитки, забрав всё, даже рваные сандалии, они бросили Его одного, по середине пустыни, без капли воды, умирать под палящими лучами солнца.

    Он ещё долго ходил по пустыне, страдая от человеческой дикости и невежества. Пока не заметил пасущихся коз. Он подошёл к ним. Они принадлежали сынам Израиля. Эти люди были бедны и трудолюбивы. Он предложил им Тору, и они приняли её. «Сделаем и будем слушать». С тех пор, все евреи говорят: «Слушай, Израиль».

    Нужно быть сильным человеком, чтобы принять Его слово и возвысить мир над убожеством и пороком. Двадцать долгих поколений прошло от Адама до Авраама, пока первый патриарх не услышал голос Творца. Всё это время люди бродили во мраке невежества и первобытной дикости, не раз побывав на краю гибели. Медленно шло прозрение и осознание своей уникальности. Нужно жить правильно, только так можно достичь гармонии и процветания».

    С тех пор эти слова стали для него отправной точкой. Жить правильно — вот та цель, которую он себе поставил. Нужно жить именно так. Он не раз задавал себе вопрос: «Почему люди поступают иначе?». Вопрос казался ему простым. «Почему люди поступают неправильно зная, что так поступать нельзя?» И в тоже время сложным. Всё должно быть правильно, и непонятно, почему так не получается. Размышляя об этом, старик закрыл дверь нехитрым ключом, спустился вниз, обошёл каменную стену, свернул за угол и вышел на улицу Кардо.

    Он любил эту улицу, как любит одинокий мужчина капризную женщину, что оставила его много лет назад. Каждый раз гуляя узкими двориками, он испытывал особый трепет влюбленного человека, предвкушающего романтическое свидание с дивной незнакомкой. Кардо была прекрасна в этот вечер. Она извивалась, как распутная гетера, в дожде золотистого света уличных фонарей, ублажая своего хозяина свежей прохладой, нашёптывая правдивые истории о тех великих людях, что здесь жили. Слушая, он мысленно погружался в разные эпохи, познавая душу этого города. Под его ногами были гладкие камни, что помнили тяжёлую поступь римских легионов, построивших великолепные античные колонны, на которых держалась роскошная крыша, укрывавшая людей от летнего зноя. Во времена арабского владычества здесь был великолепный восточный базар. Сколько прошло времени, трудно сказать, но именно так в античном городе много столетий назад солнце пряталось за масличную гору, торговцы закрывали свои лавки, в окнах ближайших домов то зажигались, то гасли огоньки, умолкали последние разговоры засыпающих людей. Только благодатный ветер время от времени тихо напивал колыбельную, убаюкивая единственных ночных обитателей этих мест – уличных котов, что скручивались в комок и улетали в страну молока и прочих кошачьих сладостей.

    Старик шёл длинным каменным коридором, касаясь одеждой стен Иезекии, что видели ассирийцев, вавилонян, эллинов, римлян, персов, арабов, мусульман. Сколько тайн они знают, сколько историй могут рассказать. Но они молчат, словно кто-то им вырвал язык. Здесь не принято говорить, а кто говорит – умирает. Старик знал об этом, но он также знал, что пойдёт сегодня в синагогу Хурва

    #9250

    Arc
    Модератор

    Несрочное пришествие

    Фридьеш Каринти (1887—1938)

    И настал третий день, и было утро. С трудом раздвинув камни, закрывающие узкий вход в гробницу, вышел Он наружу и медленным шагом двинулся по дороге в сторону города. По обеим сторонам стояли обгоревшие дома, еще окутанные дымом.

    На подходе к городу в придорожной канаве увидел Он человека, лежавшего, скрючившись, на ее дне. И в человеке этом узнал Он одного из тех, кто стоял три дня назад перед дворцом Пилата и кричал вместе с остальными, чтобы отпущен на волю был разбойник Варавва. Из пересохшего горла несчастного вырывались стоны и завывания, а взгляд был обращен к багровым предрассветным облакам.

    И остановился Он перед тем человеком, и сказал тихо: «Я пришел».

    Человек перевел взгляд на Пришельца и зарыдал. «Учитель, Учитель!» — причитал он.

    А названный Учителем продолжал — тихо и успокаивающе: «Не плачь. Встань и иди за Мной. Я снова направляюсь в Иерусалим, я пойду к дому Пилата, предстану перед ним и попрошу его — по закону — вновь вынести решение. Пусть он снова судит меня, судит Варавву, пусть рассудит его и тебя, того, кто хотел, чтобы Варавву отпустили, пусть рассудит его и тех, кто потерпел от него все несчастия и ужасы».

    И тогда несчастный покорно поднялся из канавы, встал на ноги, а затем, склонившись, припал к краю Его хитона.

    «Учитель, Господин! — причитал он, давясь слезами. — О Господин мой, я пойду с Тобой! Скажи, как спасти мне свою душу, скажи, что я должен сделать, что должен сказать!»

    «Не говори теперь ничего, — молвил Он тихо. — Но вспомни, что ты должен был сказать три дня тому назад, когда Пилат спросил тебя: “Кого из двоих — разбойника Варавву или Назареянина — следует отпустить?” Что должен был ты сказать тогда?»

    «О, какой же я был глупец! — возопил несчастный, бия себя кулаками по голове. — Каким же я оказался слепцом! Зачем воззвал я — “Освободи Варавву!” Злодея Варавву, который принес мне столько горя, который сделал меня нищим!»

    «Ну что ж, пойдем, — сказал названный Учителем. — Следуй за Мной, мы идем теперь к дому Пилата. Не думай ни о чем, и внимай только Мне и никому другому. И как только Я подам знак, ты должен сказать — громко, во весь голос и от всего сердца своего: “Назареянин! Освободить Назареянина!” Скажи это так, как будто ты требуешь, чтобы тебе самому подарили жизнь».

    И они двинулись в путь.

    По дороге встретили еще одного несчастного, у которого Варавва отнял дом, жену и ребенка, а напоследок и самому выколол глаза.

    И Учитель рукой мягко тронул чело несчастного и произнес: «Я пришел. Иди же со Мной в Иерусалим, и когда Я коснусь тебя рукой — ты должен воскликнуть: “Назареянин!” Ты скажешь это так, как если бы ты требовал назад свой дом, семью и свое зрение».

    Слезы сверкнули на пустых глазницах несчастного. И последовал он за Иисусом.

    И встретили они еще одного.

    И были у того человека на руках и ногах веревки, обрывок веревки висел на шее. Этой веревкой связал его Варавва по рукам и ногам, а потом сдавил ею и горло , а затем бросил в болото, полное пиявок и гадов.

    И подошел он к этому несчастному, и помог ему избавиться от пут. И сказал Он ему:

    «И тебя знаю Я. Я пришел. Ты был поэтом, и ты воспевал восторг, приносимый свободным парением духа. Иди же со Мной. И когда Я дам знак, закричишь ты вместе с другими: «Назареянин!» Закричишь так, как кричал бы ты о свободе духа и мысли!»

    И так они шли, встречая других — убогих и обездоленных. Он останавливался, говорил с ними — одетыми в лохмотья, покрытыми паршой и струпьями, пораженными проказой. И были среди них многие же, униженные и обиженные Вараввой, им же ограбленные и лишенные состояния. И каждый из них бил себя в грудь, называя себя глупцом и неверным, и рыдал, и клялся, что возопит: «Назареянин!», когда будет подан знак и будет нужно ответить на вопрос прокуратора, кто должен быть отпущен на волю. И клялся каждый, что в крик вложит всю свою силу — такую силу, с какой бы кричал, молясь о воцарении мира на всей земле…

    К сумеркам добрались они до города, и еще не пал вечер, когда подступил Он и сопровождавшие Его к порогу Пилатова дома.

    Сам Пилат восседал на террасе дворца. И был он не один, а сидел вместе с Вараввой, с разбойником, пожалованным милостью народа, а теперь и прокуратора.

    Они сидели под колоннадой, дородные и пышущие от довольства, они вкушали изысканные яства с золотых блюд, а пурпурные их одеяния повторяли свет закатного багрянца, озарявшего все вокруг.

    И тогда Назареянин, возглавлявший шествие — огромную толпу жителей города и окрестностей, — подступил к порогу террасы и, воздев к небу скрещенные руки, начал говорить. И молвил Он:

    «Праздник Великой Пасхи еще не завершился, Пилат. Есть закон, освященный обычаем, по которому на Пасху может быть отпущен на волю осужденный — тот, кого народ захочет увидеть на свободе. Народ пожалел Варавву, а Меня отправили на крестную казнь. И вот Я восстал из мертвых, ибо увидел, что эти люди не ведают, что творят, не знали цены словам своим. И люди, стоящие за Моей спиной, теперь на себе познали и то, кто такой Варавва, и дела его. И ты, прокуратор, должен будешь снова спросить их, чего же желают они, какого решения ждут, — спросить, как это записано в нашей книге закона…»

    И задумался на миг Пилат, задумался глубоко, а затем, пожав плечами, подошел к краю колоннады, дивясь множеству народа, собравшегося около его дома. И, обратившись к толпе жителей города, сказал:

    «Что ж, народ Иерусалима, чью жизнь хотите вы спасти, кого желаете видеть вы свободным — Варавву или Назареянина?»

    И тогда Он подал толпе знак.

    И собрание пришло в волнение, и тысячи уст выплеснули слово, и был тысячегласный крик толпы подобен грому.

    И возопило все это множество:

    «Варавва!»

    И все в ней, в толпе, взглянули друг на друга с недоумением, удивлением и ужасом, потому что каждый в отдельности — каждый! — кричал: «Назареянин!»

    И тогда, услышав неистовый крик всех собравшихся на площади, названный Учителем сделался бледен, как полотняный хитон Его. И обернулся Он к толпе, окружавшей Его, и посмотрел на нее.

    Что было на лице каждого — это Он увидел. Но в сдвигавшихся все гуще и гуще сумерках и в неверном свете вечернем все лица в толпе слились в одно — огромное и неузнаваемо искаженное. Одна громадная голова толпы предстала Его взору — и эта голова с глупой и недоброй ухмылкой смотрела Ему прямо в глаза. Налитые кровью глаза ее сверкали, и слюна стекала с хищного рта ее.

    И ревел над толпой истошный крик:

    «Варавва, Варавва!»

    И вырвался этот крик из кривых губ головы, и казалось, что в исступлении кричит она:

    «Смерть! Смерть!»

    И отпустил Пилат в замешательстве и недоумении глаза долу, и, повернувшись к Нему, произнес:

    «Ты видишь…»

    И тогда Он покорно кивнул, молча поднялся на ступени дворцовой колоннады, а, поднявшись, остановился, бросил взор на неистовую толпу, сделал еще несколько шагов и протянул руки к возникшему откуда-то из глубины дворца палачу, чтобы тот мог, как это делают осужденным, связать их…

Просмотр 3 сообщений - с 1 по 3 (из 3 всего)

Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.