Интервью с Карлом Марксом

МОЛОТ Форумы ИНТЕРВЬЮ Интервью с Карлом Марксом

В этой теме 2 ответа, 2 участника, последнее обновление  Arc 2 года/лет, 4 мес. назад.

Просмотр 3 сообщений - с 1 по 3 (из 3 всего)
  • Автор
    Сообщения
  • #2489

    Argonaft
    Участник

    Карл Генрих Маркс, без сомнения, величайший из грандов философской мысли XIX века. Его невозможно загнать в каике-то рамки. Он был историком, журналистом, философом, теоретиком революции, социалистом и коммунистом… Наконец, немецким евреем.

    Карла Маркса прекрасно знают во всем мире по трем причинам. Прежде всего, этот философ первым предложил материалистическую концепцию истории. Далее, именно он лучше всего описал механизмы капитализма. Наконец, он сыграл активную роль в подготовке рабочих революций.

    1

    Жан-Марк Сильвестр: При подготовке интервью я заметил, что вы родились в 1818 году и ушли из жизни в 1883 году в Лондоне. То есть вы скончались в год рождения Кейнса и Шумпетера. Это вас не тревожит?

    Карл Маркс: Это меня совсем не волновало. По одной простой причине: я об этом не знал. Теперь, глядя в прошлое, должен признать, что в этом, наверное, есть определенная историческая логика. Я родился с промышленной революцией, анализировал развитие капиталистической системы, предсказал, что эта эффективная структура сможет быстро дать материальный прогресс большому числу людей. Но в то же время я подчеркнул, что она порождает столько противоречий и неравенства, что в конечном итоге ее ждет лишь саморазрушение.

    Кейнс и Шумпетер пришли потом, когда капиталистическая система уже начала давать трещины.

    Их вклад заключался в поиске решений для предотвращения коллапса рыночной системы. Они разработали альтернативы формированию предложенного мной коммунистического режима. Их инструменты не были глупыми, но они ничего не спасли. Они просто отсрочили конец. Если вы думаете, что глобализация экономики спасет капиталистическую систему, то ошибаетесь. Глобализация сопровождается ослаблением финансового регулирования. При этом она также ведет к росту неравенства, а ослабление регулирования обостряет кризисы. Короче говоря, все закончится взрывоопасной смесью.

    Жан-Марк Сильвестр: Все сформированные после 1918 года коммунистические режимы рухнули. Конец биполярного мира и холодной войны дал старт глобализации планеты с сохранением лишь одной системы организации — рыночной экономики.

    Карл Маркс: Повторю. Мне не кажется, что современный мир так уж стабилен. Рыночная экономика — это производственная система, которая позволяет структурировать общество, но не может служить основой для совместного существования, потому что, хотите вы того или нет, рыночная экономика — это конкуренция, а конкуренция проводит отбор между тем, что хорошо и что плохо для рынка. Отсюда общественная борьба и усиление неравенства.

    Нынешняя ситуация предельно ясна. Капиталистическая глобализация, бесспорно, уменьшила бедность в развивающихся странах, но в то же время усилила неравенство в развитых, где число бедных наоборот стало больше. Параллельно с этим глобализация усилила миграционные потоки. Вам ни за что не помешать бедным со всего мира идти на свет, в котором купаются богатые. Именно это и происходит сегодня.

    Жан-Марк Сильвестр: Вы родились в Рейнской области в 1818 году и, следовательно, видели истоки промышленной революции.

    Карл Маркс: Я — отпрыск промышленной революции. Я видел, как она зарождалась в Великобритании, а затем охватила Северную Европу, Германию и Францию при Наполеоне III, который, как мне известно, приложил огромные усилия для того, чтобы Франция не оказалась среди отстающих.

    Жан-Марк Сильвестр: Вы родились в еврейской семье, так ведь?

    Карл Маркс: Мое настоящее имя Карл Гершель Маркс. Мой отец бал адвокатом, а дед — раввином, как и прадед. Мы были ашкеназами. Чтобы получить возможность стать адвокатам, отец перешел в протестантство. Поэтому я стал крещеным лютеранином и впоследствии сменил имя Карл Гершель на Карл Генрих. С тех пор меня зовут Карл Генрих Маркс.

    Жан-Марк Сильвестр: Вы жили в еврейской семье, какую религию вы исповедовали?

    Карл Маркс: Никакую. Семья действительно крепко держалась за еврейские традиции, но, скажу вам по секрету, мне не делали обрезания, и мы не исповедовали никакой религии в семье при том, что у меня было семь братьев и сестер. У меня самого осталось немало потомков. Не только в Трире, но и Великобритании и США. Многие сменили фамилию, потому что во время холодной войны бежавшим в Нью-Йорк от нацизма быть Марксами казалось довольно опасным.

    Жан-Марк Сильвестр: Вы учились в Трире?

    Карл Маркс: Именно так, Я получил светское образование, без намека на влияние религии. Сейчас мой родной дом в Трире превратили в музей, и там вам расскажут все, о чем я только что говорил. Подход к истории там немного льстивый, но ведь это музей… Насколько мне известно, ни у Кейнса, ни у Шумпетера своих музеев нет.

    Итак, я сначала окончил гимназию в Трире, а затем отправился изучать право в Бонн. Потом я погрузился в историю и философию в Берлине. Туда я приехал в 1936 году, когда мне было 18 лет. Это было удивительное время.

    Там я встретил подругу детства Женни фон Вестфален (Jenny Von Wesphalen), которая несколько лет спустя стала моей женой. У нас было семеро детей, но четверо умерли во младенчестве. Остались три дочери. Женни, моя дочь, позднее вышла замуж за француза Шарля Лонге (Charles Longuet), который, кстати, не имеет никакого отношения к министру обороны в правительстве Николя Саркози. Зять был ультралевым и активным сторонником парижской коммуны. Приятный был человек!

    Элеонора вышла за британца Эдварда Эвлинга (Edward Aveling), а Лаура — за французского социалиста Поля Лафарга (Paul Lafargue).

    На него я немного сержусь, потому что он написал мою биографию и рассказал в ней о нескольких воспоминаниях, которые я бы хотел сохранить при себе. Думаю, он зарабатывал на моем имени.

    Жан-Марк Сильвестр: В Берлине вы начали заниматься политикой?

    Карл Маркс: В Берлине я вступил в кружок «левых гегельянцев», потому был тогда увлечен философией Гегеля. Гегель стал для меня откровением.

    Георг Вильгельм Фридрих Гегель пришел уже после Канта, после всего того, что было написано о нравственности. Говоря проще, Кант отравил наше существование лежащим перед нами долгом и ответственностью в случае его невыполнения. Гегель же наоборот сказал, что у нас есть права, и что нам нужно добиться их уважения со стороны других людей, предприятий и государства. Гегель сформировал общую картину немецкого идеализма.

    Гегель представлял философию в виде системы, которая объединяет все знания по диалектической логике. Не буду рассказывать об этом подробно, но скажу, что Гегель обобщил все знания своего времени. Философия должна осмысливать все сущее, а гегельянская стремится стать системой, то есть организованной совокупностью концепций, все составляющие которой взаимозависимы. Не слишком сложно?

    Иначе говоря, по Гегелю христианская культура не является сутью нашей цивилизации. Но эта позиция натолкнулась на политику прусского правительства, которое наоборот стремилось опереться на христианские корни. Гегельянцев вытеснили из университетов. Получив диплом философского факультета, я не смог устроиться преподавать. Потому что был гегельянцем. И евреем. Кроме того, у меня была типично еврейская внешность. Темные волосы, смуглая кожа, небольшой рост, как у всех ашкеназов. То есть, во мне не было ничего, что могло бы понравиться немцам.

    Жан-Марк Сильвестр: У вас не было работы?

    Карл Маркс: Нет. Как и денег. В 1842 году я узнал, что группа промышленников из Рейнской области собирались создать оппозиционную по отношению к католическому духовенству газету. Мне это прекрасно подходило, потому что следовало гегельянской логике. Сначала я думал, что они хотели подорвать влияние католиков, но оказалось, что они стремились защитить влияние протестантов, потому что те были благосклоннее настроены по отношению к бизнесу и деньгами. Меня это тоже устраивало, и я стал главным редактором газеты. Но меня держали под неусыпным надзором.

    Я был куда большим революционером и демократом, чем мои спонсоры, и через какое-то время больше не мог мириться с мыслью, что веду борьбу с католической церковью лишь для того, чтобы оказаться во власти денег. Мне пришлось уволиться, но я ничуть не расстроился, потому что газета пришла в упадок. Ей не хватало четкой редакционной линии.

    Этот опыт в журналистике был небесполезен. Репортажи позволили мне познакомиться с ужасающими условиями жизни рабочих. Поэтому после ухода из газеты я погрузился в изучение механизмов экономики.

    Жан-Марк Сильвестр: В этот момент вы уехали из Германии?

    Карл Маркс: Работать было больше нельзя. Газета загнулась, а цензура прусского правительства стала поистине невыносимой. Я перебрался в Париж, где запустил радикальную газету. Вышел только один номер. Но зато какой!

    Как бы то ни было, в Париже мы вновь повстречались с Фридрихом Энгельсом. Мы познакомились еще в Кельне, потому что его, как и меня, привлекала философия Гегеля. Неприязнь к католической церкви сблизила нас, и у нас завязалась дружба.

    2

    Жан-Марк Сильвестр: Фридрих Энгельс был богатым человеком. Такое бывает. Его отцу принадлежала крупная торговая компания в Манчестере, где он работал и вблизи видел тяготы пролетариев тех времен. Ему было неприятно чувствовать себя частью верхушки этой системы.

    Карл Маркс: Чтобы сразу расставить все точки над i, скажу, что Энгельс очень мне помог, и что с этой встречи мы работали вместе до самой моей смерти. Париж 1845 года как нельзя лучше мне подходил. Это была столица свободы. Именно там билось интеллектуальное и политическое сердце мира.

    Мы с Энгельсом вращались во всех кругах и клубах, где готовили революции. Я говорю, «революции», потому что под вопрос ставилось все: политическая организация, производственная система, администрация, нравы и прочее. Мы постоянно находились в состоянии подготовки революции. Это было пьянящее чувство.

    Мы много спорили, и у нас было много оппонентов. Самым яростным был Прудон, которому принадлежит знаменитое «Собственность — это кража». Очень жаль, что не я это сказал. Но у Прудона были идеи, которые мы попросту не могли принять, потому что его мышление не отличалось глобальностью (он не был гегельянцем) и научностью.

    Жан-Марк Сильвестр: Но вы этого так и не сказали?

    Карл Маркс: Должен признать, что до ссоры с Прудоном я немного им восхищался. Мне нравились его первые книги о собственности. Я даже предложил Прудону участие в проекте социалистического интернационала. Он был известным человеком, и это могло бы сыграть нам на руку. Однако проект отменился, и мне пришлось уехать из Парижа. Прудон выяснил, что система работает главным образом на владельца производственных активов. Отсюда и его осуждение частной собственности.

    Жан-Марк Сильвестр: Вы не уехали из Парижа, вас оттуда выдворили.

    Карл Маркс: Выдворили из Франции по настоятельному требованию прусского правительства, которое считало меня опасным революционером. Гизо (François Guizot) сделал это грязное дело. В 1847 году я отправился в Брюссель, и всю политическую оппозицию потянуло вслед за мной, как магнитом.

    Весной 1847 года мы с Энгельсом вступили в подпольную коммунистическую лигу и заняли в ней видное место, потому что нас попросили составить манифест. Иначе говоря, тот самый манифест Коммунистической партии. Мы выпустили его в феврале 1848 года, за несколько дней до начала революции в Париже. Революции, которая привела к формированию II Республики.

    Узнав об этом, мы с Энгельсом сразу собрали чемоданы и вернулись в Париж.

    Но затем революция начала распространяться и в Германии, поэтому мы отправились в Кельн, где выпускали революционную «Новую рейнскую газету». Сначала все было отлично, но затем пошло под откос. Контрреволюция набрала обороты, а меня задержали и осудили как опасного революционера. Поскольку я был гражданином Пруссии, угадайте, куда выдворило меня правительство? Во Францию.

    Невероятная история. Когда правительство высылает нелегала, это еще можно понять. Но выдворение гражданина идет против всех прав.

    В результате я оказался в Париже без гроша в кармане, и мне не давала покоя полиция. Поэтому я отправился в Лондон.

    Для меня как политического мигранта он стал последним прибежищем. Еще в те времена Лондон привлекал всех европейцев, которые не могли жить свободно у себя на родине.

    Жан-Марк Сильвестр: Как вы жили в 1851 году без денег в Лондоне? Энгельс тоже обосновался там и помогал вам?

    Карл Маркс: Жили очень плохо, без денег. Энгельс позволил нам выжить. Но мы жили в нищете. Вот, что я писал Энгельсу 4 сентября 1852 года: «Моя жена больна, Женничка больна, у Ленхен что-то вроде нервной лихорадки. Врача я не мог и не могу позвать, так как у меня нет денег на лекарства. В течение 8-10 дней моя семья питалась хлебом и картофелем, а сегодня уже сомнительно, что я смогу достать и это».

    У Энгельса и самого были трудности с финансами, потому что его бизнес в Америке переживал не лучшие времена.

    Почти десять лет я перебивался чем придется. Делу помогло наследство от дяди, а также наследство скончавшейся матери, которая до последнего отказывалась передать мне причитавшуюся часть наследства отца.

    Жан-Марк Сильвестр: Вы много писали, но так и не вернулись на континент…

    Карл Маркс: Пересечь Ла-Манш было попросту невозможно. Мне некуда было ехать. В Пруссии меня считали лидером заговорщиков. Лигу коммунистов распустили, но страх перед ней остался. Что касается Франции, мне не понравились условия прихода к власти Наполеона III. Я попался в ловушку Виктора Гюго, который пошел против него по из-за собственного эго. Но я был зол на него из-за государственного переворота, хотя в конечном итоге был вынужден признать, что он грамотно руководил Францией и добился социальных подвижек, которых не было больше нигде в Европе.

    Жаль, что он потерпел такое поражение под Седаном. Прискорбно, что его авантюра закончилась катастрофой парижской коммуны и гражданской войной.

    При всем этом я недоволен и Пруссией, которая повела себя не слишком умно. XIX веку не доставало европейского строительства из-за национального эгоизма. Ось Париж-Берлин могла бы начать работать еще тогда. А Европа смогла бы избежать войн и кризисов.

    Жан-Марк Сильвестр: Вы недовольны концом II Империи, но ведь в тот момент именно критические отзывы принесли вам международное признание среди рабочих движений.

    Карл Маркс: Я осознал это во время событий 1871 года. Пролетариат не мог взять власть и заставить ее работать на пользу себе. Я говорил, что пролетариату нужно разрушить всю систему и построить новую. Произошедшее во время коммуны дало надежду на большие перемены. Работу о гражданской войне во Франции, в которой я все это объясняю, приняли очень хорошо.

    Жан-Марк Сильвестр: С тех пор вы написали множество статей и книг, в том числе «Капитал» и манифест коммунистической партии. Какие концепции кажутся вам основополагающими?

    Карл Маркс: Сразу же назову вам исторический материализм, диалектический анализ, классовую борьбу и историческое развитие капитализма. Если вкратце, исторический материализм представляет собой продолжение философии Гегеля. Это метод анализа истории, в котором на события влияют социальные и в первую очередь классовые отношения.

    Диалектика — это не только метод суждения, а движение духа в его отношениях с бытием. Она задумывалась как внутренняя движущая сила всех вещей, которые развиваются с опорой на отрицание и примирение. Мы с Энгельсом думали, что социально-экономические противоречия являются движущей силой истории.

    Вопрос классовой борьбы, без сомнения, находится в самом центре исторического процесса. Людское общество развивается в зависимости от отношений социальных групп. А те определяются в зависимости от их места в системе производства. Существуют собственники-капиталисты, которые дают деньги. И есть работники, которые дают рабочую силу. Интересы первых и вторых примирить нельзя.

    В этом плане я категоричен. Кейнс и Шумпетер займут другие позиции.

    Наконец, капитализм развивается по мере технического прогресса в производственной сфере. Я разделил историю на четыре этапа:

    • первобытное сообщество

    • рабовладельческое общество, Рим

    • феодальный строй, феодал владеет землей

    • капиталистический строй

    Жан-Марк Сильвестр: Вы считаете, что развитие капитализма неизбежно идет по пути к его саморазрушению.

    Карл Маркс: У истории есть суть и направление. Капитализм же создает социальные связи, которые становятся просто невыносимыми, и протест против существующих средств производства. Наступает момент, когда общественный строй должен измениться. Кейнс и Шумпетер, каждый по-своему, постарались отсрочить этот момент. Но конечный этап это не отменяет. Система в конечном итоге задохнется.

    Нынешняя глобализация несет в себе зародыш этих перемен на мировом уровне.

    Как мне кажется, главная ошибка Кейнса в том, что он не думал в долгосрочной перспективе. Он смотрел только в обозримое будущее и, когда его спрашивали почему, отвечал: «Потому что потом мы все уже будем мертвы». Смешной ответ. В результате близорукий кейнсианский империализм привел к тому, что мы уже больше не инвестируем, а только спекулируем.

    Жан-Марк Сильвестр: Но ведь цифровая революция может изменить направление истории. Прежде всего, потому что сейчас становится все меньше пролетариата. Рабочий класс тоже исчезает. Далее, средства связи усилили противовесы, которые позволяют сохранить демократию. Социальные сети формируют нечто вроде прямой демократии. Наконец, средства производства перешли из частной собственности в общественную, которая котируется на бирже. Крупные предприятия принадлежат уже не одному человеку или группе людей, а множеству небольших вкладчиков и пенсионеров. Они заинтересованы в том, чтобы предприятие держалось наплаву.

    Карл Маркс: Мне все это известно. Я даже знаю, что во время недавнего кризиса, когда автопром чуть не пошел на дно, американские рабочие сами спасли General Motors, чтобы не остаться без пенсий. В Renault сотрудники подписали соглашение о конкурентоспособности, то есть согласились на сокращение зарплат ради сохранения рабочего места.

    Признаю, что все это далеко от революционного процесса.

    Мне кажется, что революция по типу большевистской теперь невозможна, и это к лучшему. Однако формируются и другие формы революции. Неравенство слишком сильно. Нам нужна регуляция, но мы пустили все на самотек. Нам нужно сильное руководство, но достойных политиков не видно. Самые компетентные ушли в частный сектор.

    Как говорится, раньше было лучше.

    Жан-Марк Сильвестр: Кто, по-вашему, мог бы сегодня быть новым Марксом?

    Карл Маркс: Кто-то такой должен быть. Но когда я слышу, как европейские политики рассуждают о левом курсе, ссылаясь на мои работы, то говорю себе: «Какая демагогия…» Им стоило бы лучше понять, как работает капиталистическая система в мире. В основе всего лежит анализ работы рынков. Судите сами, все мои друзья-социалисты или те, кто называют себя марксистами, полностью забывают о том, что без Рикардо и Адама Смита я был бы ничем.

    3

    Мне кажется, что им в Европе сегодня стоило бы прочитать две книги. Во-первых, работу лауреата Нобелевской премии по экономике Жана Тироля (Jean Tirole). Экономисты и пресса не любят его, потому что он — либерал. Но они неправы.

    Во-вторых, это книга Тома Пикетти (Thomas Piketty), который осуждает вопиющее неравенство в связи с накоплением капитала. Кстати говоря, он чуть не назвал книгу «Капиталом». Какая заносчивость! Но он прав. Иначе тебя просто не заметят.

    Жан-Марк Сильвестр: В чем он прав? В том, что пишет, или в том, как себя ведет?

    Карл Маркс: И в том, и в другом.

    #2499

    Arc
    Модератор

    Современный Маркс.

    Экономический кризис принес возрождение интереса к Карлу Марксу. Мировые продажи ‘Капитала’ взлетели (в 2008 один-единственный немецкий издатель продал тысячи копий по сравнению с сотней, проданной за год до этого), что является мерилом кризиса столь масштабного по размаху и разрушениям, что он привел мировой капитализм — и его жрецов — в идеологический ‘штопор’.

    И все же, хотя вера в нео-либеральные традиции потерпела крах, зачем воскрешать Маркса? Начнем с того, что Маркс сильно обогнал свое время, предсказав успешную капиталистическую глобализацию последних десятилетий. Он безошибочно предвидел многие из судьбоносных факторов, которые послужили причиной для сегодняшнего мирового экономического кризиса: то, что он называл ‘противоречиями’, присущими миру, состоящему из конкурентных рынков, производства товаров и финансовых спекуляций.

    Сочиняя свои самые известные работы во времена, когда французской и американской революциям еще не исполнилось ста лет, Маркс обладал предчувствием событий, заставивших AIG и Bear Sterns трепетать полтора столетия спустя. Он был необыкновенно осведомлен о той, по его словам, ‘самой революционной роли’, которую сыграла в человеческой истории буржуазия, бывшая предшественницей сегодняшних банкиров с Уолл-стрит и управляющих корпорациями. Как Маркс написал в своем ‘Коммунистическом манифесте’: ‘Буржуазия не может существовать, не вызывая постоянно переворотов в орудиях производства, не революционизируя, следовательно, производственных отношений, а стало быть, и всей совокупности общественных отношений: Словом, она создает себе мир по своему образу и подобию.’

    Но Маркс не был горячим сторонником капиталистической глобализации ни в свое время, ни в наше. Вместо этого, он понял, что ‘потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару’, предсказав, что развитие капитализма непременно ‘подготовляет более всесторонние и более сокрушительные кризисы’. Маркс указал, как губительная спекуляция может вызвать и усугубить кризисы во всей экономике. И он видел насквозь политические иллюзии тех, кто утверждал, что подобные кризисы можно предотвратить навсегда с помощью дополнительных реформ.

    Как любой революционер, Маркс хотел, чтобы старый порядок был свергнут при его жизни. Но капитализм был живуч, и Маркс мог лишь мельком увидеть ошибки и неправильные повороты, которые сделают будущие поколения. Те из нас, кто сейчас открывает Маркса, найдут в его работах много информации, релевантной сегодня. По крайней мере, это утверждение верно для тех, кто хочет ‘восстановить дух революции’, а не просто ‘вновь запустить ее призрак’.

    Если бы он наблюдал за текущей рецессией, Маркс бы конечно посмаковал возможность указать на то, как неотъемлемые недостатки капитализма привели к текущему кризису. Он бы увидел, как современные перемены в финансах, такие как секьюритизация и вторичные ценные бумаги, позволили рынкам разделить риски глобальной экономической интеграции. Без этих инноваций, накопление капитала за последние десятилетия шло бы гораздо более медленными темпами. Точно так же, объемы накопления капитала были бы ниже, если бы финансы не просочились все глубже и глубже в общество. Результатом стало то, что в последние годы потребительский спрос (и, таким образом, благосостояние) все больше и больше зависели от кредитных карт и ипотечных кредитов в то же самое время, как ослабленная сила профсоюзов и сокращения социальных выплат сделали людей более уязвимыми к рыночным встряскам.

    Эта непостоянная глобальная финансовая система, существующая за счет внешних заимствований, за последние десятилетия сделала немалый вклад в общий экономический рост. Но она также произвела на свет ряд неизбежных финансовых пузырей, наиболее опасный из которых появился на рынке жилья в США. Последовавший взрыв пузыря оказал столь глубокий эффект по всему миру, благодаря центральному положению, в котором он поддерживал и американский потребительский спрос и международные финансовые рынки. Без сомнений Маркс бы указал на этот кризис как на идеальный момент, когда капитализм выглядит как «колдун, более неспособный контролировать силы загробного мира, вызванные его заклинаниями».

    Несмотря на степень наших сегодняшних затруднений, Маркс не имел бы никаких иллюзий о том, что экономическая катастрофа сама по себе может привести к изменениям. Он очень хорошо знал, что по своей природе капитализм порождает и поощряет общественную изоляцию. Он писал, что подобная система ‘не оставляет между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана»‘. Действительно, капитализм топит общества ‘в ледяной воде эгоистического расчета’. Полученная общественная изоляция ведет к пассивности перед лицом личных кризисов, от увольнений до лишения прав пользования заложенным домом. Эта же изоляция препятствует объединению сообществ активных, информированных граждан для поиска радикальных альтернатив капитализму.

    В первую очередь Маркс бы задал вопрос о том, как победить эту всепоглощающую социальную пассивность. Он считал, что профсоюзы и партии рабочих, которые начали появляться при его жизни, были шагом вперед. Поэтому в ‘Капитале’ он написал, что ‘ближайшей целью’ является ‘организация пролетариата в класс’, чьей ‘первой задачей’ было бы ‘выиграть битву за демократию’. Сегодня он бы поощрял формирование нового коллективного самосознания, а также ассоциаций и учреждений, в рамках которых люди могли бы противостоять капиталистическому status quo и начать решать, как наилучшим образом удовлетворить свои потребности.

    До сих пор кризис не привел к появлению столь амбициозных планов изменений, и именно этот вакуум идей больше всего бы встревожил Маркса. В Соединенных Штатах некоторые из недавних предложений, привлекших к себе внимание, были высмеяны как ‘социалистические’, но они лишь кажутся радикальными, потому что идут дальше тех идей, которые готово защищать левое крыло Демократической партии. Дин Бейкер (Dean Baker), содиректор Центра экономических и политических исследований (Center for Economic and Policy Research), предложил, например, лимит в 2 миллиона долларов на зарплаты на Уолл-стрит и введение налога на финансовые транзакции, который бы добавил дополнительный сбор на продажу или передачу акций, облигаций и других финансовых активов. Маркс посчитал бы это предложение отличным примером стереотипного мышления, потому что оно недвусмысленно поддерживает (даже ограничивая) то самое обстоятельство, которое определено популярным консенсусом как проблема: культура риска отделенного от последствий. Маркс бы также высмеял тех, кто думает, что национализации банков — подобно тем, что произошли в Швеции и Японии во время их финансовых кризисов в 90-х годах — приведут к каким-нибудь действенным изменениям.

    Как это ни странно, одно из наиболее радикальных предложений, обсуждающихся сегодня, было сделано Уиллем Бьютером (Willem Buiter), экономистом из Лондонской школы экономики, бывшим участником Комитета по денежно-кредитной политике Банка Англии и уж точно не марксистом. Бьютер предложил превратить весь финансовый сектор в коммунальное предприятие. Он утверждает, что, так как в современном мире банки не могут существовать без страхования депозитов и без Центробанков, играющих роль кредитора последней инстанции, не существует никаких причин для их продолжающегося существования в качестве находящихся в частном владении, жаждущих прибыли учреждений. Вместо этого, они должны находиться в собственности общественности и должны управляться как предприятия, предоставляющие коммунальные услуги. Это предложение перекликается с требованием ‘централизации кредита в руках государства посредством национального банка’, сделанным самим Марксом в ‘Манифесте’. Для него пересмотр финансовой системы должен был укрепить важность победы рабочего класса в ‘борьбе за демократию’, радикально превратив государство из органа, навязанного обществу, в орган, отвечающий [на запросы] общества.

    ‘От ‘офинансивания’ экономики до социализации финансов, — пишет Бьютер, — это маленький шаг для юристов и огромный шаг для человечества.’ Очевидно, что нет необходимости быть марксистом, чтобы иметь радикальные стремления. Тем не менее, нужно быть хоть немного марксистом, чтобы понять, что даже во время подобное нашему, когда капиталистический класс деморализован и поставлен у тупик, радикальные изменения вряд ли начнутся в форме ‘маленького шага для юристов’ (предположительно после того, как всех ‘заинтересованных участников’ соберут в одной комнате, чтобы подписать парочку документов). Маркс рассказал бы вам, что без развития народных сил с помощью новых радикальных движений и партий, социализация финансов не будет успешной. В частности, во время экономического кризиса 1970-х, радикальные силы внутри многих европейских социально-демократических партий делали похожие предложения, но не смогли убедить лидеров своих партий поддержать эти предложения, которые они высмеяли как старомодные.

    В последующие несколько десятилетий попытки серьезно поговорить о необходимости демократизировать наши экономики столь радикальными способами были отодвинуты всеми политическими партиями в сторону, и мы до сих пор расплачиваемся за игнорирование этих идей. Иррациональность, встроенная в базовую логику капиталистических рынков — и столь ловко проанализированная Марксом — вновь становится наглядной. Пытаясь не потонуть, каждая фабрика и фирма увольняет работников и пытается платить меньше тем, кто остался. Подрывание гарантии занятости уменьшает спрос по всей экономике. Как Маркс знал, микрорациональное поведение приводит к наихудшим макроэкономическим результатам. Теперь мы видим, куда приводит игнорирование Маркса одновременно с полным доверием в ‘невидимую руку’ Адама Смита.

    Сегодняшний финансовый кризис также демонстрирует иррациональность и за пределами финансов. Одним из таких примеров является призыв американского президента Барака Обамы к торговле квотами на выброс углерода, которая, по его мнению, является решением проблемы глобального потепления. Согласно этому предположительно прогрессивному предложению, корпорации, соответствующие стандартам выбросов, продают кредиты тем, кто не укладывается в указанные рамки. Киотский протокол предлагал похожую систему торговли квотами между государствами. Однако оба плана решающим образом зависят от тех же самых капризных рынков опционов, которые по своей основе открыты манипуляциям и кредитным катастрофам. Маркс бы сказал, что для того, чтобы найти решения глобальных проблем подобных глобальному потеплению, нам нужно отойти от логики капиталистических рынков, вместо того, чтобы использовать государственные учреждения, чтобы усилить их. Таким же образом, он бы призвал к международной экономической солидарности вместо соперничества между государствами. Как он написал в своем ‘Манифесте’, ‘соединение усилий, по крайней мере, цивилизованных стран, есть одно из первых условий освобождения пролетариата.’

    И все же работа по созданию новых учреждений и движений за перемены должна начаться дома. Хотя он и сделал призыв ‘Рабочие всего мира, объединяйтесь!’, Маркс все равно утверждал, что рабочие в каждой стране должны ‘сперва покончить со своей собственной буржуазией’. Меры, необходимые для трансформации существующих экономических, политических и правовых институтов, будут «конечно же, различаться в разных странах». Но в каждом случае, настойчиво утверждал бы Маркс, [единственный] способ осуществить радикальные реформы это вначале заставить людей вновь мыслить амбициозно.

    Насколько вероятно, что это произойдет? Даже в момент, когда финансовый кризис обирает до нитки огромные пласты мирового населения, когда коллективная тревога сотрясает каждую возрастную, религиозную и расовую группу, и когда, как это всегда бывает, лишения и обязательства чаще всего выпадают обычным работающим людям, прогноз не бесспорен. Если бы он был жив сегодня, Маркс бы не пытался точно угадать, когда или как закончится текущий кризис. Скорее, он бы заметил, что подобные кризисы являются неотъемлемой частью продолжающегося динамичного существования капитализма. Политики-реформаторы, думающие, что они могут покончить с присущими капиталистическому обществу классовым неравенство и повторяющимися кризисами, являются настоящими романтиками наших дней, цепляясь за наивное утопическое видение мира, который мог бы быть. Если сегодняшний кризис и показал нам что-то, так это то, что Маркс был великим реалистом.

    #2500

    Arc
    Модератор

    Маркс восстал из пепла

    Представители экономической элиты США и Евросоюза цитируют Карла Маркса и готовятся к социальным потрясениям. По мнению большинства, возвращению «призрака коммунизма» смогут противостоять только слаженные действия всех экономически развитых стран мира и жесткий государственный контроль за финансовыми рынками.

    На фоне резкого вторжения государства в рыночную экономику, национализации частных банков и компаний вопрос о сохранении капиталистической модели мира стал центральным сразу на двух конференциях, прошедших по разные стороны Атлантики. «Нынешний кризис стал испытанием капитализма. Я уверен, что капитализм переживет кризис и выживет, но финансовая система нуждается в некотором пересмотре. И я не уверен, что она когда-нибудь восстановится в своем прежнем либеральном виде», — заявил во время закрытой конференции Центра капитализма и общества при Колумбийском университете главный антикризисный советник президента США Пол Волкер. По его словам, «время разнузданного капитализма кануло в прошлое вместе с крахом крупнейших банков США, и новый капитализм будет обязан стать более регулируемым и поднадзорным».

    Разочарован либеральным капитализмом и Джордж Сорос, культовый инвестор и спекулятивный биржевой игрок. «Рыночный фундаментализм, вера в то, что рынок может сам себя корректировать, привели к дерегуляции глобального рынка… Банкротство Lehman Brothers стало коллапсом финансовой системы, которую подключили к искусственным аппаратам поддержания жизни, на которых она держится и сейчас», — аллегорически выразил он свое мнение на встрече в Колумбийском университете. По его мнению, «этот финансовый кризис во многом напоминает коллапс советской системы, свидетелем которой я был. И тогда, и сейчас люди не понимали, что происходит».

    По мнению большинства ведущих экономистов, единственным способом спасти существующую экономическую модель мира станет резкое ужесточение государственного контроля за всеми финансовыми институтами. «Без национализации крупнейших банков уже невозможно восстановить доверие к банковской системе. Банки должны быть национализированы, чтобы государство направило свой капитал для кредитования реального сектора экономики», — уверен лауреат Нобелевской премии 2006 года, директор Центра капитализма и общества Эдмунд Фелпс. «Лучше перерегулировать, но быстро, чем недорегулировать и затянуть. Больше нельзя полагаться на «невидимую руку рынка», — вторит ему бывший главный экономист Европейского банка реконструкции и развития Виллем Байтер.

Просмотр 3 сообщений - с 1 по 3 (из 3 всего)

Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.