Потеря мира реальности

МОЛОТ Форумы БЕЗ РУБРИКИ Потеря мира реальности

В этой теме 1 ответ, 1 участник, последнее обновление  Arc 11 мес., 3 нед. назад.

Просмотр 2 сообщений - с 1 по 2 (из 2 всего)
  • Автор
    Сообщения
  • #8418

    Arc
    Модератор

    ПОТЕРЯ МИРА РЕАЛЬНОСТИ

    ПОЛЬ ВИРИЛЬО

    НИЗВЕРЖЕНИЕ В ПУСТОТУ

    Тотальное или глобальное? Как не задуматься над тем, что скрывается за постоянно упоминаемой «глобализацией»? Предназначено ли это понятие для того, чтобы обновить сильно отдающий коммунизмом «интернационализм», или оно относится, как обычно думают, к капитализму единого рынка?

    Как первое, так и второе предположение далеки от истины. После «конца Истории», преждевременно провозглашенного Фрэнсисом Фукуямой, прошло много лет, положивших начало «исчезновению пространства» одной маленькой планеты, подвешенной в электронном эфире современных средств телекоммуникации.

    Однако не стоит забывать, что законченность является пределом (Аристотель) и полным завершением, окончательным заключением.

    Время конечного мира подошло к концу, и, не будучи астрономами или геофизиками, мы ничего не сможем понять во внезапной «глобализации Истории», если не вернемся к физике и повседневной действительности.

    Предполагать, как это сейчас часто случается, что понятие «глобализм» говорит о победе частного предпринимательства над тоталитарным коллективизмом — означает не осознавать утрату ощущения промежутков времени и непрерывность теленаблюдения индустриальной или, вернее, постиндустриальной деятельности.

    Сточки зрения геостратегий, информационная трансформация непредставима. Нужно как можно скорее отказаться от идеологии, чтобы полностью охватить это явление. Для того чтобы возвратиться к Земле, не к старой доброй земле-кормилице, но к единственному населенному нами небесному телу… Возвратиться к миру, к трем его измерениям и увидеть скорое их растворение в потоке ускорения — уже не ускорения Истории (как и локальное время, потерявшей конкретные основания), но ускорения самой реальности, где мировое время обретает новый смысл. Географические пространства и расстояния, которые еще вчера обуславливали политику отдельных наций и их коалиций и чье значение ясно показала «холодная война» в эпоху противостояния блоков Восток/Запад, исчезают и обесцениваются в мире ускорения и мгновенных взаимодействий.

    Со времен старого доброго Аристотеля «физика» и «метафизика» представляются ясными и понятными философскими терминами, но что сказать о «геофизике» и «метагеофизике»?
    Некоторые сомневаются в целесообразности последнего понятия, хотя ход самих вещей показывает нам, что континенты утрачивают географические очертания и дают проявиться телеконтиненту всемирной практически мгновенной коммуникации…

    Метагеофизика в трансполитике, представленная информационной интерактивностью современного мира, приходит на смену геофизике, имевшей важное значение в политике обществ, разделенных скорее задержками сообщения и расстояниями, чем национальными границами.

    Так как всякое присутствие является таковым лишь на расстоянии, телеприсутствие эпохи глобализации обменов устанавливается лишь на наибольшем отдалении. Отдаление отныне простирается до противоположного полюса планеты, от края до края метаге-офизической действительности, сводящей воедино телеконтиненты виртуальной реальности, монополизирующей основные виды экономической деятельности наций и разрушающей культуры, зависящие от физического положения на земном шаре.

    * * *
    Нам не посчастливилось наблюдать «конец Истории», но зато мы присутствуем при исчезновении географии. Если вплоть до транспортной революции последнего столетия временные расстояния порождали удаление, благоприятное для развития обществ, то телекоммуникационная революция создает непрекращающийся отрицательный поток человеческой деятельности, скрывающий в себе угрозу случайного срыва всеобщей интерактивности, пример которого дает биржевой кризис.

    Произошло глобалитарное изменение, выведшее на поверхность небольшие поселения и локальное расположение в пространстве как таковое, в результате которого изгнанию подлежат не только отдельные люди или народы, как прежде, а их жизненное и экономическое пространство. Отсутствие усредненности деформирует не только «национальную», но и «социальную» идентичность и сказывается не столько на государстве-нации, сколько на геополитике и жизни города.

    На месте реального города, занимавшего определенное пространственное положение и отдавшего все, вплоть до имени, национальной политике, появляется город виртуальный, метаполис, лишенный своей территории и готовый стать юрисдикцией откровенно тоталитарной или даже глобалитарной метрополитики.

    Существование виртуального гиперцентра, реальные города которого — не более чем периферия, ведет к запустению сельской местности и упадку небольших городов, неспособных долго противостоять притяжению метрополий, располагающих всем возможным телекоммуникационным оборудованием и наземными и воздушными скоростными средствами сообщения.

    Метрополитика, проводимая для катастрофически большого количества людей, сконцентрировавшихся в одном месте, постепенно вытесняет настоящую геополитику, предназначенную для населения, некогда гармонично распределенного по своей территории.

    Чтобы показать, как бытовые коммуникации изменяют городскую политику, приведем небольшой эпизод: резкое увеличение количества мобильных телефонов поставило полицию Лос-Анджелеса перед новой проблемой. Вплоть до недавнего времени весь оборот запрещенных веществ происходил в нескольких кварталах, с легкостью контролируемых командами по борьбе с наркотиками. Однако полицейские оказались беспомощны перед произвольно назначаемыми встречами пользующихся портативными телефонами дилеров и покупателей, появляющихся то здесь, то там, неизвестно где, всегда где-то в другом месте…

    Мобильный телефон представляется одним из технических изобретений, способствующих как присущей метрополии концентрации, так и разбросу основных социально опасных явлений. Что, вероятно, учтут в скором будущем с помощью введения информационного контроля домашних сетей; почему так быстро и развивается Интернет, недавно окультуренная военная сеть…

    * * *
    Временные интервалы исчезают, но образ пространства все более раздувается: «Похоже, что планета взорвалась. Самый укромный уголок вырван из тьмы резким светом», — писал Эрнст Юнгер об озаряющем реальный мир освещении. Появление трансляции в реальном времени, «прямого включения», связанного с использованием предельной скорости электромагнитных волн, преобразует старое «телевидение» в полномасштабное планетарное видение.

    Появление CNN и его аватар означает то, что привычное телевидение уступает место теленаблюдению. Внезапно развившееся высматривание, результат использования медийного контроля в целях безопасности наций, возвещает начало необычного дня, лишенного чередования дня и ночи, — разделения, которое до недавнего времени структурировало историю. В течение ложного дня, созданного иллюминацией телекоммуникаций, поднимается искусственное солнце дополнительного освещения, возвещающее новое мировое время, когда одновременность действий становится важнее, чем их последовательность.

    Понятие территориального «соседства» наций устаревает, и ему на смену приходит неразделимость видимого и слышимого, а политические границы реального геополитического пространства преобразуются в хроно-политические деления реального времени передачи образа и звука.

    Можно различить два взаимодополняющих аспекта глобализации: во-первых, максимальное сокращение расстояний в результате сжатия времени перемещений и передач на расстояние; во-вторых, развитие всеобщего теленаблюдения.
    Благодаря «трансгоризонту видения», позволяющему видеть то, что ранее было недоступно, в течение 24 часов из 24 и семи дней в неделю мы существуем в постоянно «телеприсутствующем» мире.

    «Судьба всякого образа — его разбухание», — констатировал некогда Гастон Башляр[46]. Эта судьба образа осуществляется благодаря науке, превращающейся в оптическую технонауку. В недавнем прошлом — с помощью телескопа и микроскопа. В скором будущем — с помощью домашнего теленаблюдения, выходящего за рамки военной необходимости, вызвавшей его развитие.

    На самом деле, обесценивание протяженности в политике, произошедшее вследствие незаметного заражения ускорением всей природы земного шара, вынуждает прибегнуть к некоторой полномасштабной оптике замещения. Активная (волновая) оптика полностью преобразовала использование пассивной (геометрической) оптики эпохи зрительной трубы Галилея. Складывается впечатление, что исчезновение линии географического горизонта неотвратимо приводит к введению замещающего горизонта.

    «Искусственный горизонт» экрана или монитора свидетельствует о превосходстве медийной перспективы над непосредственной пространственной перспективой. Объемность «телеприсутствующего» события становится более значимой, чем наличные трехмерные предметы и их расположения…

    Этим объясняется как резкое увеличение числа «великих светил»: спутников метеорологического или военного наблюдения и live earners в сети Интернет, — так и постоянные запуски спутников для передачи телесигнала и распространение теленаблюдения в метрополии…

    * * *
    Все это способствует переворачиванию привычных представлений о «внутреннем» и «внешнем». В конечном итоге, всеобщая визуализация является наиболее заметной стороной виртуализации. Пресловутая «виртуальная реальность» состоит не столько из перемещений в киберпространстве сетей, сколько в увеличении оптической плотности подобий реального мира.

    Это уплотнение помогает восполнить сжатие земных расстояний, вызванное сокращением времени мгновенных телекоммуникаций. В мире, где обязательное телеприсутствие полностью замещает чье-либо непосредственное присутствие (на работе, в торговле…), телевидение уже не может оставаться тем, чем оно было последние пятьдесят лет: средством развлечения и культурного развития; прежде всего, оно должно явить на свет мировое время информационных обменов, виртуальный мир, замещающий окружающий нас мир реальный.

    Следовательно, полномасштабная перспектива с линией трансгоризонта есть место любой виртуализации (стратегической, экономической, политической…). Вне этой перспективы глобалитаризм, идущий на смену тоталитаризмам прошлого, будет неэффективным. Чтобы придать объем и оптическую плотность наступающей глобализации, необходимо не только подключиться к информационным сетям, но и, что более важно, раздвоить реальность мира.
    Если в стереоскопии и стереофонии в целях достоверной передачи образа и звука выделялись «правое» и «левое» или высокие и низкие частоты, то сейчас необходимо любой ценой оторваться от первичной реальности и создать сложную стереореальность, состоящую, с одной стороны, из действительной реальности непосредственных видимостей и, с другой стороны, из виртуальной реальности медийных проявленностей.

    Как только новоявленный «эффект реальности» распространится и станет привычным, можно будет действительно говорить о глобализации.

    * * *
    Засвечивание мира, полностью выставленного на обозрение, лишенного слепых пятен и темных областей (как микровидеокамеры служат и задними фарами и зеркалом заднего обзора), представляется целью техник синтетического видения.

    Подтверждая, что один раз увидеть лучше, чем сто раз услышать, мультимедиа намереваются заглушить звук привычного телевидения и сделать из него что-то вроде домашнего телескопа для наблюдения и предвидения грядущего мира, подобно телескопу в метеорологии. Их цель — превратить компьютерный монитор в окошко, позволяющее не воспринимать данное, но прозревать горизонт глобализации, пространство ее ускоряющейся виртуализации…

    Посмотрите на live cameras, видеопередатчики, установленные практически по всему земному шару и доступные лишь через Интернет. Находясь внутри офисов или квартир отдельных эксгибиционистов, камеры позволяют в реальном времени узнавать то, что творится в тот же самый момент на другом конце планеты.

    Таким образом, компьютер уже не только машина для сбора информации, но и машина автоматического видения, работающая в пространстве полностью виртуализированной географической реальности. Некоторые адепты Интернета решаются даже жить на экране, в прямом включении. Заключенные в замкнутые системы web, они выставляют напоказ свою личную жизнь.

    Примеры всеобщего вуайеризма, коллективного самонаблюдения будут распространяться со скоростью формирующегося единого рынка универсальной рекламы. Сменив простое оповещение о появлении продуктов в XIX веке, порождающая желания индустрия рекламы XX века стала в XXI веке чистой коммуникацией, которая требует распространения рекламного пространства на все видимое пространство планеты. Вездесущая реклама уже не удовлетворяется классическими объявлениями или врезками на телевидении и радио, она желает навязать себя в качестве «среды» зрению толпы телезрителей, превратившихся в телеактеров и телепокупателей.

    В Интернете некоторые забытые туристами города постоянно расхваливают свои достопримечательности. Альпийские отели демонстрируют прекрасные виды, ландшафтные художники оснащают свои произведения многочисленными web-камерами. Таким образом, можно путешествовать по Америке, посетить Гонконг и даже антарктическую станцию во время полярной ночи…

    Несмотря на плохое качество, сеть стала рекламным инструментом, притягивающим взгляд к выделенным точкам. Более ничего не происходит, все проходит. Электронная оптика становится «исследовательским инструментом» для глобалистского прогнозирования. Если в былые времена подзорная труба позволяла увидеть то, что скрывалось сразу за горизонтом, то сейчас все идет к тому, чтобы рассматривать происходящее на обратной стороне земного шара, скрытой стороне планеты. Таким образом, мы не сможем путешествовать в глобальном электронном эфире без помощи мультимедийного «искусственного горизонта».

    Фантом ампутированной конечности, Земля более не простирается насколько хватает глаз, она показывает свои виды в какое-то странное окошко. Резкое увеличение «точек зрения» является следствием прихода последней глобализации: глобализации взгляда единственного глаза циклопа, властвующего в пещере, «черном ящике», который все хуже скрывает близкий закат Истории — Истории, ставшей жертвой болезненного стремления к полному завершению.

    * * *
    «Годы войны кажутся ненастоящими. Они — как кошмар, во время которого реальность отменяется», — как-то написала Агата Кристи.

    Однако сегодня нет необходимости в войне для того, чтобы уничтожить реальность мира. Авиакатастрофы, крушения поездов, взрывы, ядерные выбросы, загрязнение окружающей среды, парниковый эффект, кислотные дожди… После эпохи ядерного устрашения благодаря прямым телепередачам мы стали привыкать к новому кошмару — к долгой агонии планеты, воспринимаемой нами как одна из множества сенсационных новостей. Находясь на последней стадии soft шока, мы довольствуемся тем, что отмечаем очередное происшествие и пересчитываем количество жертв научных промахов, технических и производственных ошибок.

    Но все это несравнимо с потерей миром реальности, в чем мы сильно преуспели и в каковом свершении мы скоро перейдем к следующему этапу. До недавнего времени мы отказывались обращать внимание на небывалый размах злостных нарушений и бед отдельных людей, вызванных не столько явно неудачными техническими нововведениями, сколько самим желанием достичь рекордных показателей и эффективности техники и поразительными технологическими победами, одержанными в области представления обмена информацией.

    Утверждают, что психоанализ не разрешает проблемы, он только замещает их… То же самое можно сказать о технологическом и производственном прогрессе. Сейчас в пресловутой галактике Гутенберга чтение представляется доступным всем и каждому, однако надо отметить появление целых толп глухонемых. Промышленное книгопечатание побуждает к чтению в одиночестве, то есть в тишине, и мало- помалу лишает людей навыков говорения и слушания, необходимых для чтения вслух (публичного, полифонического…), распространенного в эпоху, когда рукописи были относительно редки.

    Тем самым книгопечатание приводит к обеднению языка, который утратил не только свою социальную выразительность (т. е. изначальную способность выражать свои мысли), но и выразительность пространственную (акцентирование и просодию). Поэтика народной речи вскоре угасла, умерла — как говорится, испустила дух — и растворилась в академизмах и плоском языке пропаганды и рекламы…

    Если продолжить разговор об утрате способности к чувственному восприятию под влиянием технологий в быту и на производстве, то можно припомнить жертвы феи электричества, добровольно подвергающих себя мгновенной фотографии или оптической иллюзии кинематографа — способов представления, умножающих число плохо видящих.
    Биолог Жан Ростан считал, что радио «если и не превратило нас в дураков, то, по крайней мере, сделало глупость еще более громкой». А Рэй Брэдбери отметил, что глупость забрасывает нас «ослепительно-яркими и подробными картинками вместо слов» на телевидении.

    «Массы все время спешат, бегут, проходят в наступательном темпе эпоху за эпохой. Они думают, что продвигаются, но на самом деле топчутся на месте и низвергаются в пустоту», — писал Франц Кафка. Логическим следствием заболевания из-за быстрого передвижения, кинетоза, когда мы на некоторое время становимся одновременно наблюдателями и путешественниками и пополняем число инвалидов опорно- двигательного аппарата, является заболевание, вызываемое мгновенными коммуникациями. Поэтому вскоре появились наркоманы мультимедийных сетей, net-junkies, вебоманы и киберпанки, пораженные болезнью IAD (Internet Addiction Disorder) с мусорной свалкой вместо памяти, захламленной картинками непонятного происхождения и кое-как сваленными неприглядными износившимися символами.

    Самые же юные, с начальной школы приклеенные к монитору, уже поражены гиперкинестезией, связанной с нарушениями деятельности мозга и ведущей к серьезному ослаблению внимания и внезапным неконтролируемым разрядкам моторной энергии.

    Из-за упрощения доступа к информационным магистралям растет число путешественников, не покидающих свою комнату, потомков молчаливых читателей, переваривающих в одиночестве весь вред от средств коммуникации, накопленный столетиями технического прогресса. Прогресс поступает с нами как судебный медик, который в качестве прелюдии перед грубым вмешательством проникает в каждое отверстие исследуемого тела. Он не только настигает человека, он проходит сквозь него и оставляет, сосредотачивает, накапливает в каждом из нас сопутствующие нарушения (визуальные, социальные, психомоторные, аффективные, интеллектуальные, сексуальные…). Каждое изобретение привносит массу новых, свойственных только ему разрушений и причиняет еще одно повреждение.

    * * *
    Мы не подозреваем о том, что являемся потомками сомнительных родителей и находимся в плену у наследственных пороков, передаваемых не генами, спермой или кровью, а неопределяемым технологическим заражением. Вследствие утраты «поведенческой свободы», всякая критика техники потихоньку иссякла и мы бессознательно соскользнули от просто технологии — к технокультуре, а затем — к догматизму тоталитарной технокультуры, и теперь нас ограничивают не моральные, социальные, культурные и т. д. запреты общества, а мы сами, наше собственное тело, измененное столетиями прогресса.

    Инвалиды войны, пострадавшие в дорожных происшествиях или на работе, жертвы терроризма — все, кто в одночасье остался без руки или ноги, способности двигаться, видеть, говорить, получать удовольствие и т. д., в то же время страдают провалами в памяти и амнезией. Они вытесняют, более или менее сознательно, невыносимые подробности происшествия, грубо нарушившего их способность действовать; однако во сне или полусне в их ум проникают новые образы, компенсация утраченных двигательных или сенсорных способностей. В этих бесплотных мирах тот, кто не может ходить, обретает ноги и передвигается со сверхъестественной скоростью; тот, кто уже не способен положить руку на плечо друга, обнимает его изо всех сил; тот, кто не видит, завороженно поглощает глазами свет…

    То же самое, можете не сомневаться, происходит и с нами, с нашим технологическим самокалечением, с рефлексивным членовредительством, обстоятельства и причины которого мы долгое время хотели забыть. Мы все более утрачиваем способность пользоваться данными нам природой органами восприятия; мы, как умственно отсталые, страдаем чем-то вроде несоразмерности миру и находимся в постоянном поиске фантазматических миров и образов жизни, где старое доброе «животное тело» замещено продуктом симбиоза человека и технологии.

    «Глаз сканера, ходячие языки, искусственные легкие, кибернетические уши, половые органы без выделений и другие органы без тела…» Они описаны в литературе, которая, как говорил американец Крокер: «Не что иное, как обман, сокрывающий непреложность смерти. Вовсе не случайно кибернетическая вечность является одним из популярных сюжетов повествований, где физический мир растворяется и весь космос прекрасно умещается в компьютере».

    Послушаем также доктора Тузо, знакомого с другими экстремальными ситуациями: «В попытках суицида, отказе от общения и приема пищи, токсикомании, а также стремлении рисковать своей жизнью (превышение скорости, езда на мотоцикле без шлема и т. д.) выражается стремление индивидуума возобладать над своей собственной неполноценностью. Насильственные попытки преодоления границ скрывают в своем основании классическую фантазию победы над судьбой и полной самореализации».

    Витольд Гомбрович как-то обеспокоено сказал: «Состояние духа нашего современника лучше всего определяется как „незрелость“… Ставшая чуждой культура вызывает и высвобождает в нас это состояние незрелости».

    * * *
    Обычно говорят, что «искусство не бывает аморальным», хотя лучше было бы сказать, что оно не бывает нелегальным. Лишаясь сакрального характера, оно попадает в мрачный гетеанский треугольник: «война, торговля и пиратство, все три в одном, неразделимы» (Фауст, II). «Любитель искусства» уже давно превратился в молчаливого свидетеля, наблюдающего безнаказанное появление в музеях и галереях плодов грабительских войн, этнической резни и других преступлений (расхищения гробниц, разрушения культовых сооружений и т. д.).

    «Свободный обмен» лишь упрочил положение дел, выступив против дискриминации при товарообмене и предлагая охватить всю культуру категориями «услуг», представить ее одним из многочисленных побочных продуктов (таких, как видеоигры, фильмы, компакт-диски, туризм и т. д.), предлагаемых потребителю мультинациональными корпорациями.
    Незаметная продажа услуг следует за выставленной напоказ торговлей товарами и уже начинает противостоять ей: рекламодатели утверждают, что они находятся на рынке не для того, чтобы продать товар, но для того, чтобы создать новые поведенческие реакции и противостоять индустриалистскому давлению…

    «Глобализация единого рынка» предполагает засвечивание происходящего и одновременную всеобщую конкуренцию предприятий и корпораций, а также конкуренцию потребителей: не только представителей референтных групп, но всех индивидов как таковых. Поэтому везде, в самых неожиданных местах, мы встречаем универсальную негативную рекламу, отличную от привычной рекламы торговой марки или анонса какого-либо товара. Сейчас речь идет о появлении настоящего рынка для взгляда, основанного на торговле видимым, — рынка, намного превосходящего по своим возможностям рекламную кампанию отдельных фирм.

    В свете этих событий становится очевидным значение концентрации телефонных, телевизионных и телеинформационных компаний. Если в XX веке «фея электричества» дала городам непосредственное освещение, то концерны пытаются обеспечить непрямое освещение мира. «Фея электроники» обещает магическое исполнение желаний, и создаваемое ею опто-электронное освещение благоприятствует появлению виртуальной реальности киберпространства. Созданное с помощью телетехнологий пространство мультимедийных сетей предполагает новый способ видения, глобальную оптику, лежащую в основании паноптического видения, необходимого для создания «рынка видимого».

    * * *
    Модная сейчас глобализация требует постоянного сравнения себя с другими и наблюдения за каждым. Каждая экономическая или политическая система должна внедриться во внутреннее пространство всех остальных систем и не давать им возможности хотя бы на некоторое время освободиться от конкуренции. В эпоху гигантского планетарного рынка любое информационное сообщение будет влиять на весь мир, что раньше происходило только с военной информацией и злоупотреблениями политической пропагандой.

    Невозможно понять информационную революцию, не учитывая того, что она является информационным выражением начинающейся революции всеобщего доносительства. После первой бомбы, атомной, способной разрушать материю с помощью радиоактивности, в конце тысячелетия появился призрак второй бомбы, информационной, способной уничтожить спокойствие наций с помощью интерактивной информации.

    От интерактивной рекламы к рекламе негативной один только шаг: маленький шаг для человека, но один огромный шаг к нечеловеческому! Один большой шаг к «всеобщему доносительству» и индустриализации разоблачений…

    Наибольшее безрассудство, начинание мультина-ционального масштаба, обуславливается легким нажатием клавиши «ОК» «гражданином мира», увлеченным игрой в общество, где условные рефлексы значат больше, чем обмен мнениями, где феномен омассовления социального поведения охватывает все большее количество людей и угрожает демократии.
    Альбер Камю как-то с усмешкой сказал: «Когда все мы будем виновными, тогда-то и наступит истинная демократия!» После эпохи проговариваемых доносов, злословия и клеветы, губительных для общества слухов, бесплатного телефона для доносчиков и прослушивания подозреваемых наступает царство оптического доноса, эра повсеместных cameras live в Интернете и камер слежения, устанавливаемых не только на улицах, проспектах, в банках или супермаркетах, но и в жилых помещениях, в муниципальных квартирах неблагополучных кварталов. На смену обществу тюрьмы, чья механика была раскрыта Мишелем Фуко, приходит общество контроля, предсказанное Жилем Делезом.

    Во Франции решили фиксировать на условно-досрочно освобожденном электронный браслет- радиопередатчик, позволяющий определять его местонахождение в каждый момент времени, тем самым сокращая количество людей в переполненных тюрьмах. Сегодня эти нововведенные практики называют «гуманными», однако, можно не сомневаться, что вскоре они будут применены и к другим категориям людей, отклоняющимся от нормы.

    Подобная практика имеет, в конечном итоге, ту же природу, что и «крепостное право» или электронное заточение преступника в замкнутом округе полицейского участка.

    * * *
    «Политика — это спектакль, который зачастую исполняется на эшафоте», — примерно так говорил Томас Мор, подтвердивший, на свое несчастье, это личным опытом.

    Сейчас экран замещает эшафот, на котором, согласно автору «Утопии», когда-то казнили политиков.

    По существу, дилемма коммуникации стала самой серьезной угрозой, нависшей над нашими старыми демократиями, недаром называющимися представительскими.

    Главным искусством в политике демократий было красноречие, которое завоевывало голоса и одобрение. Наши государственные мужи были людьми форума, трибуны, собрания. Их речь могла продолжаться в течение трех-четырех часов. Они были адвокатами, публицистами, журналистами, писателями, поэтами…

    Сегодня мы можем задать себе один простой вопрос: как выглядели бы сейчас великие исторические трибуны, такие, как Клемансо или Черчилль, в телевизионных передачах, типа «Шоу двойников», заполняющих жестикулирующими и идиотствующими политическими клонами экраны во всех демократиях мира? После подобной телевизионной прокачки обладали бы эти государственные чиновники харизмой, делающей возможной мобилизацию населения и спасение демократии от окончательного исчезновения?

    С полным правом в этом можно усомниться. Если задуматься о будущем представительской демократии, то будет ясно, что большинство крупных партий уже мечтают о настолько soft; настолько молчаливом избирателе, что из него невозможно сделать даже, нелепую марионетку, извлечь хотя бы какое-либо идиотское решение.

    За короткий срок на наших экранах появились новые политические мутанты… Эти персонажи понимают, что в мире полной глобализации уже, по сути дела, не существует «правого» и «левого», что после разрушения Берлинской стены эти понятия потеряли буквальный смысл. Остается лишь дилемма средств коммуникации, конфликт между soft (речью) и hard (образом)…

    В отличие от дискурса представителей традиционных партий, полных политических банкротов, дискурс новых политических топ-моделей будет hard и убедительным. Если руководители старого толка для того, чтобы понравиться корректировали свою внешность: танцевали, занимались джоггингом и т. д., то новые топ-модели тоже делают это, но, кроме этого, в атмосфере великого политического и социального безмолвия народов, предоставленных самим себе по воле их собственных руководителей, они еще и говорят, и их речь обращена не к некоторому коллективному бессознательному, но к новому состоянию сознания, предполагающему ежесекундное непосредственное насилие всеобщих коммуникаций.

    За собирающей и сближающей речью следует разделяющий, исключающий, разъединяющий дискурс — ответный удар и последействие, присущие, по определению, технологиям ускорения; насилие масс- медиа, доктрину которых долгое время составляли терроризм и реклама.

    Отныне, хоть вы и скажете «нет», его услышат как «да».

    * * *
    «Самолет касается земли, потом земля расплющивает самолет в лепешку с большим изяществом, нежели гурман очищает фиги… Благодаря замедленной съемке самый сильный удар, самый тяжелый несчастный случай кажутся нам такими же плавными и мягкими, как ласка». А еще можно прокрутить фильм в обратном направлении. Обломки самолета станут на глазах собираться с точностью частей головоломки, потом самолет явится целехоньким из рассеивающегося облака пыли и, в конце концов, пятясь, оторвется от земли и, как ни в чем не бывало, исчезнет с экрана.

    Когда в начале века заявляли, что с кинематографом начинается новая эра человечества, люди даже не догадывались, насколько они были правы. В кинематографе все постоянно движется и, что еще важнее, ничто не имеет определенного смысла и направления, потому что все физические законы обратимы: окончание становится началом, прошлое — будущим, левое — правым, низ перемещается вверх и т. д.

    За несколько десятилетий молниеносного распространения промышленного кинематографа, человечество, не ведая того, перешло в эру бессмысленной истории без начала и конца, эру противоречащих разуму масс-медиа, эру того, что по-английски называется «shaggy dog story». Замедленно или ускоренно, здесь или там, везде или нигде… от кинематографической оптики и все более специальных эффектов человечество не просто обезумело — у него двоится в глазах.

    То, что скрывалось от глаз физическим ускорением движения, на экране раскрывается для всех и каждого. Механика полета птицы или бег лошади, полет сверхскоростного снаряда, неуловимые движения воды и воздуха, падение тел, сгорание вещества и т. д. И напротив, то, что скрывает естественно медленное течение явлений: прорастание семян, распускание, цветов, биологические метаморфозы… все это по порядку или вперемешку, как угодно.

    В конце XIX века объективность научного наблюдения была сильно скомпрометирована новой образностью, а задачей «кинодраматической эпохи» стало покорение невидимого, сокрытого лика нашей планеты — скрытого уже не расстояниями, преодоленными к этому моменту, а самим Временем: экстра- темпоральностью, а не экстра-территориальностью.

    Наблюдая это беспрецедентное слияние/смешение видимого и невидимого, как не вспомнить об истоках популярного кинематографа: с 1895 года он располагался, наряду с мюзик-холлом или ярмарочным аттракционом, между балаганчиками иллюзионистов и настоящих ученых — «мате-ма-гов» без гроша в кармане, показывавших на ярмарке сеансы «занимательной физической науки».

    Прислушаемся к словам Робера Удена, иллюзиониста, придумывавшего в прошлом веке человекоподобных роботов и оптические приборы. «Иллюзионизм — говорил он, — это искусство, состоящее в извлечении выгоды из ограниченного видения зрителя путем воздействия на присущую ему способность отличать реальное от того, что он считает реальным и истинным, и заставляя его полностью поверить в то, чего не существует».

    Сегодня иллюзионисту вроде Дэвида Копперфилда (ученику и поклоннику Удена) приходится исполнять трюки перед камерами и сталкиваться с серьезными трудностями для того, чтобы в них не только поверили, но и считали выдающимися. И все это не из-за неловкости, а из-за того, что по мере распространения масс-медиа публика становится все более и более легковерной: переход от кратковременного телевещания к круглосуточному, но, в особенности, трансляция see it now на телевидении вызвали у зрителей, в основном — самых молодых, так называемое «состояние маниакальной убежденности».

    Отныне, чтобы удивить публику, Копперфилду недостаточно спрятать голубя, ему надо заставить исчезнуть «Боинг», да и то вряд ли сработает!

    Современная «матемагия» пытается заставить исчезнуть не «Боинг», а живую Землю; и то, что постепенно прорисовывается перед нами, — это ее метафизический двойник. Мертвому светилу, прозванному кибермиром или cyberspace (киберпространством), больше подошло бы название cybertime (кибервремени), некоторой туманности, побочного продукта иллюзионизма, который со времен самой ранней античности зарабатывал деньги на ограниченном видении публики, разрушая ее способность отличать реальное от того, что она считает реальным и истинным. Как греческие маги, которые, согласно Платону, притязали на то, чтобы однажды воссоздать планету по своей воле.

    В этой истории в духе Льюиса Кэрролла зло становится реальным с помощью многочисленных аналогий. Добро состоит в том чтобы их уничтожать или умножать их до бесконечности.

    Мы видим, как под давлением рекламы формируется новое воинствующее расположение духа, объединяющее совершенно разных людей. Отныне каждый считает себя обязанным поддерживать один и тот же разговор о внеземном, где, как в свадьбе кролика и карпа, материалист примыкает к теологу, ученый сходится с журналистом, биолог объединяется с фашистом, капиталист — с социалистом, житель колонии — со свободным гражданином…
    После провозглашенного Бакуниным полного разрушения мира прошло уже больше века, вобравшего в себя победные крики безумных европейских футуристов, «рвущих узы подлого и низкого мира»; позднее — исследователей-атомщиков, архитекторов взрыва в Хиросиме, и сменяющий их психокинезический бред интернавтов… Хотите вы того или нет, но война миров уже давно объявлена, и в этой войне быстрее, чем в какой-либо другой, погибает истина.

    Если свирепые гомеровские песни, наполненные фантазматическими образами кровожадных богов, сверхчеловеческих героев и перевоплощающихся чудовищ, предвосхитили великие завоевания суши, моря и воздуха античности и современности, то, с тех пор как наука оказалась фикцией, почему бы не отнестись серьезно к научно-фантастическим рассказам, проникнутым ужасом перед зарождением новой расы безжалостных завоевателей, великих палачей — героев Временной войны, последней мифической одиссеи, когда воля завоевателей к беспредельному господству оказалась направлена не на географическое пространство, как раньше, а на искажения пространственно-временного вихря.

    * * *
    Однако вернемся к старому доброму популярному кинематографу, что с конца XIX века приглашает нас по-новому взглянуть на мир в «новостях планеты» и посмотреть не на туристические красоты и чудеса природы, но на обширные пространства, подверженные разрушениям и катастрофам: пожарам, кораблекрушениям, ураганам, цунами, землетрясениям, войнам и геноциду…

    Редкие в природе, катаклизмы отныне стали неотъемлемой частью нашей повседневности. Более того, с катастрофами происходит то же, что и с самолетом в кинематографе: происшествие становится объектом визуального наслаждения, оно возобновляется по желанию, но публика в скором времени перестает им довольствоваться. Всеобщее разрушение мира, предназначенное для удовольствия властителей вроде Нерона, перестает быть развлечением элиты. Кинематограф сделал разрушение популярным зрелищем, можно сказать, настоящим массовым искусством.

    И действительно, какая катастрофа возможна без движения? Непосредственно перед бойней 1914 года американский кинематограф выпускал бурлескные короткометражки, вроде фильмов Мака Сеннета, предлагающие посмеяться над транспортными средствами (поездами, автомобилями, кораблями, самолетами…), во множестве сталкивающимися, разбивающимися, взрывающимися, на полной скорости попадающими в разнообразные крушения, однако из-под обломков которых появляются на удивление целые и невредимые герои.

    «Веселая трагедия, предназначенная для нынешнего или еще не созданного человечества», — пророчески сказал об этом Луис Бунюэль.

    Поддельное происшествие следовало вскоре за подлинной аварией. Фильмы-катастрофы, рассчитанные на широкую публику, моделируются по гибели «Титаника» и землетрясению в Сан- Франциско, не говоря уж о многочисленных военных фильмах.

    «Прыгать, падать, работать до седьмого пота!»-так недавно охарактеризовал свое искусство Харрисон Форд. Становление звезды зависит не столько от таланта или красоты, сколько от способности каскадеров с воскресной ярмарки или из цирка выполнять рискованные трюки перед камерой: конные трюки, падения, воздушную акробатику и имитацию самоубийств, ведущие с появлением прямого эфира к так называемому reality show, зачастую переходящему в snuff movie.

    * * *
    Несколько лет назад труппа итальянских мимов показала парижским зрителям забавный спектакль, где дюжина взрослых людей, одетых в подгузники и слюнявчики, суетились на сцене, спотыкались, падали, кричали, дрались, водили хороводы и ласкали друг друга…

    Бурлескные персонажи не походили ни на детей, ни на взрослых, это были фальшивые дети или фальшивые взрослые — или, может быть, карикатуры на детей, не понятно.

    Аналогично этому, когда Билл Гейтс, похожий на подростка человек сорока лет, осмеливается публично заявлять: «Кто знает, может быть, мир существует только для меня! И если это так, то, я должен признать, мне это нравится!» — возникает вопрос: не страдает ли владелец «Микрософта» чем-то вроде потери пространственной координации и не является ли мир, о котором он говорит, не чем иным, как детской комнатой, кукольным миром игр и игрушек большого избалованного ребенка.

    После телескопических превращений Алисы мы пришли к Питеру Пэну, ребенку, настойчиво пытавшемуся избежать своего будущего. Взросление, необходимое для жизни в древних обществах, кажется, стало невозможным в культуре, где каждый, независимо от возраста, продолжает во что-то играть. За пару десятков лет социальные и политические обязанности, воинская повинность, условности производственной среды и т. д. были сметены и всякая личность, любая деятельность, которой не свойственно ребячество, теперь считается «элитарной» и отвергается.

    Общие тенденции развития рынка и массового производства оказались серьезно этим затронуты, и мы, сами того не понимая, перешли от индустриального общества к постиндустриальному, от реального к виртуальному, исполняя, таким образом, надежды решительно не взрослеющего общества.

    Предпочесть обманчивую виртуальную реальность, положиться на абсолютную скорость электронных импульсов, якобы мгновенно представляющих то, что время дает лишь понемногу, означает не только свести к нулю географические расстояния реального мира (что уже сделано за одно столетие увеличением скоростных способностей транспортных средств), но и скрыть приближающиеся события за ультракороткими передачами прямого эфира — в общем, сделать так, что ближайшее будущее будет казаться несуществующим.
    No future — непреходящее детство японских отаку 80-х годов, отказывающихся возвращаться к действительности, оставив мир цифрового воображения и страну манга.

    В книге воспоминаний, законченной 22 февраля 1942 года, совсем незадолго до самоубийства в Петрополисе (Бразилия), Стефан Цвейг описывает Европу перед войной 1914 года и венское общество, в котором он вырос. Он говорит о том, что навязчивая идея безопасности развилась в настоящую социальную систему, где стабильные экономические и общественные институции, разного рода правовые гарантии, устойчивая семья, строгий контроль за нравами и т. д., несмотря на растущее националистское напряжение, ограждали каждого от жестоких ударов судьбы. «Вольно же нам, людям сегодняшнего дня, уже давно вычеркнувшим из словаря понятие „безопасность“ как химерическое, надсмехаться над оптимистическим бредом поколения, ослепленного идеализмом и полностью доверяющего техническому прогрессу», — писал Цвейг, добавляя: «Мы, ожидающие от каждого нового дня, что он окажется еще более отвратительным, чем предыдущий».

    Здесь нас интересует отношение к молодежи в прогрессистском и одновременно чрезвычайно озабоченном своей безопасностью обществе, где ребенок и подросток рассматриваются как потенциальная опасность, в силу чего с ними обходятся чрезвычайно грубо. С помощью псевдовоенного воспитания и школьного обучения («каторги», как говорит Цвейг), брака по расчету, приданого и наследуемого звания молодое поколение предусмотрительно не подпускается к делам и пребывает в состоянии постоянной зависимости — ведь правовая дееспособность наступала тогда в 23 года, и даже сорокалетний человек воспринимался с некоторым подозрением.

    Для того чтобы занять ответственный пост, необходимо было «замаскироваться» под степенного человека или даже под старика: набрать приятную полноту и отпустить окладистую бороду.

    Цвейг, часто посещавший Фрейда, был склонен думать, что изрядной частью своих теорий выдающийся врач обязан наблюдением за крайностями австрийского общества. Такова, например, очень венская идея о детстве, лишенном «невинности» и потенциально опасном для взрослого: разве извращенцы не являются «взрослыми детьми» с «инфантильной психикой»?

    Сюда же относится и обвинение им молодого поколения в нетерпеливом желании сорвать культурные, языковые, моральные предохранительные клапаны общества, обезопасившего себя типично отцовской системой подавления. А ведь отмена табу было лишь устранением чрезмерных привилегий всемогущей старости, из-за своей осторожности с опаской относившейся к будущему.

    Становится также более понятным резкое отношение к психоаналитикам Карла Крауса[48], считавшего их «отбросами общества», и слова Кафки о психоанализе как о «явном заблуждении».

    Все еще немногочисленный авангард юношеской революции (от романтизма к дада и сюрреализму) перво-наперво штурмом захватил власть над культурой, причем, отметим, сделано это было во имя «ошибочных действий». Между тем, эмансипация молодежи, называемой безграмотной, была спровоцирована и ускорена крайностями этого опустошительного столетия. Как писал Жюль Ромен: «Если бы не молодость сражавшихся в Первой мировой войне, бойня, подобная сражению при Вердене (где погибло около 700 000 человек) была бы невозможна». И добавляет: «Молодые не думают о будущем, их нелегко разжалобить, и именно поэтому они умеют быть жестокими и насмешливыми».

    Посмотрим на дело с другой стороны и упомянем стариков, отправивших их на заклание: австрийского императора Франца-Иосифа, развязавшего братоубийственный конфликт в возрасте восьмидесяти четырех лет, и Жоржа Клемансо, учредителя децимации, показательной казни каждого десятого, палача в возрасте за восемьдесят.

    Не будем также забывать о рационализме военной бюрократии, решающейся на «санитарную чистку» мужского населения по возрастному критерию, когда в жертву автоматически приносятся самые молодые.

    * * *
    Но и свободолюбивые мечтания молодого поколения, некогда подавляемого и жаждавшего перемен, всегда приводили к диктатурам и провоенным режимам. После Гитлера в Германии и Сталина в Советском Союзе, считавшемся после Первой мировой войны Меккой культурной революции молодежи, мы пришли к технологическому питомнику, предложенному миру американской нацией, погруженной в глобалитарный бред. И все это лишь потому, что реклама традиционной американской продукции (кока-кола, Микки-Маус, джинсы, Голливуд и т. д.) создает образ молодой страны. Юной или, вернее, инфантильной.

    С гражданами этой великой страны (а в будущем и со всеми нами) происходит предсказанное Эдгаром Аланом По: «Некогда человек заносился и полагал себя Богом, и так он впал в ребяческое слабоумие-Техника почиталась превыше всего, и, однажды помещенная на трон, она заключила в цепи породивший ее разум». Если, как замечает Цвейг, старое поколение наивно путало научный прогресс и прогресс этический, то для последующих поколений, жаждущих упразднить всякую мораль и культуру (в качестве целеполагающих теорий человеческих действий), был значим лишь технологический рост, оставляющий человечество позади, без будущего, не выходящим из препубертатного периода. Теперь на предприятиях сорок лет считается критическим возрастом, достаточным не для допущения кандидата на ответственный пост, но для его снятия как слишком старого!

    Этим, отчасти, объясняется развитие автоматизма, по мере развития технологий все больше замещающего «ошибочные действия» принципиально невзрослеющего общества.

    Если вспомнить античную демократию и драконовский прямой контроль за правителями со стороны избравших их граждан, то еще более ясной становится безответственность, ставшая сейчас для государственных верхов правилом, — привилегией, делающей правительство недоступным парламентскому или правовому контролю за действиями, совершенными при исполнении служебных обязанностей (кроме случаев, особо перечисленных конституцией).

    Очевидно, что это бредовое положение не несущего ответственности главы государства сложилось во время холодной войны, когда автоматизм ответных ядерных ударов не оставлял места вмешательству лица, принимающего решения.

    В начале 1998 года ситуация безответственности окончательно приобрела гротескный вид, когда президент наиболее мощного в мире государства, рискуя лишиться полномочий вследствие утаивания деталей своей сексуальной жизни, решил отдать оставшийся безнаказанным приказ о бомбардировке одной из арабских стран. Он не мог быть признан ответственным за этот приказ — то есть вполне осознающим происходящее и на этом основании виновным — в обществе игры, где уже сорок лет не боятся программировать ядерную смерть планеты, будто бы передвигая фишки в игре.

    Чтобы окончательно поставить в тупик политических противников и масс-медиа, приперших его к стенке, президенту Клинтону было достаточно в долгожданной речи воздать хвалу превосходству американской военной технике, вынудив оппонентов аплодировать ему под угрозой лишиться доверия консервативных избирателей.

    А вскоре Соединенные Штаты еще дальше продвинулись по пути президентской безответственности, выдвинув предложение об автоматизации репрессивных ударов по противникам американских интересов во всем мире…

    * * *
    После распада идеологического блока Советского Союза в 90-х годах наступило время вспомнить, что в Соединенных Штатах культурная деятельность исторически является частью колониальной антропологии, а не совокупностью самих художественных практик.
    Инсталляция из четырех персонажей Чарльза Рэя показывает нам будущее мировой культуры в понимании американцев: после более или менее удавшейся ассимиляции полов, народов и рас происходит смешение поколений: их скрещивают, понижая возрастную планку, — как пигмеи обрезают ноги своим высоким врагам, чтобы быть одного с ними роста.

    Представьте себе, например, взрослого и ребенка, взбирающихся по лестнице. Ребенок не может справиться с высотой ступенек и оттого быстро отстает, оказывается позади взрослого.

    Напротив, если мужчина и ребенок сядут вместе в лифт, то они будут подниматься с одинаковой скоростью. Каждый из них окажется, в некотором смысле, лишен меры. Взрослый что-то потеряет от статуса «зрелого человека», можно сказать, что он помолодеет или уменьшится, в то время как ребенок преждевременно вырастет или даже постареет.

    Из-за увеличения числа прислуживающих технических устройств (бытовой техники, инструментов, средств связи, оружия, транспортных средств и т. д.) взрослый человек индустриальной и тем более постиндустриальной эпохи перестал быть энергетическим центром, говоря словами Поля Валери. Поскольку теперь он не несет вес своего тела (2/100 рассеянной на Земле энергии), то, прежде всего, он не использует его для измерения вещей (шагами, пядями, футами, мощностью). Во всех смыслах этого слова человек уже не является эталоном мира, мерой всех вещей.

    Без сомнения, технологический прогресс довел до конца юношескую революцию девятнадцатого века.

    Отныне для нас, как для итальянских мимов, показывающих пародию на детей, все на свете — игра. От цивилизации образов, т. е. — книжки с картинками еще не умеющего читать ребенка, адаптированной для зрелого человека, и далее — к подлаженной под производство горячих и порнографических комиксов индустрии фотографии, к системе образования и профессионального обучения… К гаджетизации системы потребления, когда приобретаются предметы не необходимые, но подходящие под изменчивые нормы незрелых людей. Мы до несварения, до ожирения пичкаем себя нездоровой и засахаренной пищей, а игра на бирже дает нам средства к существованию. Борцы за отмену запретов называют прием наркотиков «развлечением»…

    Браки сегодня разваливаются один за другим, потому что молодые супруги и не предполагают состариться вместе, а непосредственность настоящего мешает задуматься о постоянстве в будущем.

    В семьях, скорее разобщающих, чем соединяющих людей, взрослые капризничают, словно дети, играют теми же игрушками, пользуются теми же электронными устройствами, в обращении с которыми дети так ловки. Со своими чадами родители ведут себя как компаньоны, едва ли не как педофилы, потому что каждый знает, что секс — это суперигрушка.

    Возраст гражданской зрелости — получения права голоса — уже снизился с двадцати до восемнадцати лет, а сейчас парламентарии предлагают опустить его до шестнадцати и даже четырнадцати лет, что только подчеркивает общую тенденцию.

    В эпоху повсеместного исчезновения возрастных ориентиров все более юные дети оставляют дневные игры, развлечения и спорт и вступают в уличные ночные игры, стремятся к встрече с незрелым миром и его игрушками, чтобы потом стать героями свершившейся для них революции. Они, в свою очередь, смогут быть жестокими, хохоча угонять машины и мотоциклы, бесчинствовать (игрушки создаются, чтобы их ломали), по любому поводу использовать оружие…

    По причине своей юридической неприкосновенности — то есть безответственности — они, предоставленные своими инфантилизированными и разобщенными семьями самим себе, миллионами будут попадать в сети преступного мира. Не надо забывать и о детях-солдатах десяти-двенадцати лет, участвующих в партизанских и псевдоосвободительных войнах…

    * * *
    Каждая политическая революция — драма, но начинающаяся техническая революция, без сомнения, более чем драма, это — трагедия познания, вавилонское смешение частного и коллективного корпусов знаний.

    Подобно эзопову «языку», Интернет одновременно и худшая и лучшая из вещей. Ничем не ограниченное развитие коммуникации таит в себе риск катастрофы, встречу виртуального «Титаника» с айсбергом.

    Кибернетика сети сетей, плод «технософских» иллюзий, появившихся в одно время с идеей об окончании холодной войны как «окончании Истории», есть, скорее, система, чем техника, — техносистема стратегической коммуникации, несущая в себе системный риск разрушительной цепной реакции, неизбежной в эпоху начинающейся глобализации.

    После атомной бомбы и сорока лет поддержания системы всеобщего ядерного сдерживания пришло время информационной бомбы, перспектива взрыва которой вскоре потребует установления системы социального сдерживания и внедрения «автоматических предохранителей» для предотвращения перегрева, то есть расщепления социального ядра наций.

    Происходящая в реальном времени глобализация телекоммуникаций, — неафишируемая модель которой представлена Интернетом, — и информационная революция ведут к систематическим доносам, вызывающим панические слухи и подозрения и способным уничтожить профессиональную этику «истины», а следовательно, — и свободу прессы. Сомнения по поводу оглашаемых/отрицаемых фактов, неконтролируемые манипуляции источниками и общественным мнением предвещают то, что революция реальной информации окажется также и революцией в виртуальной дезинформации и пишущейся сейчас истории.

    Поражения, наносимые радиоактивным излучением и интерактивностью информации, — местные, но многочисленные, вплоть до общего заражения.

    Действуя и взаимодействуя в реальном времени, актеры и телевизионные деятели информационной революции телекоммуникаций задают определенный технический ритм и темп, накладывающийся и заглушающий историческое локальное время сообществ и стран и устанавливающий единое мировое время: абстрактные разграничения универсальной хронополитики, ни один представитель которой — за исключением нескольких высших чиновников — в случае объявления информационной войны не несет никакой ответственности за происходящее.

    Под маской анархистской пропаганды «прямой (live) демократии», направленной на обновление репрезентативной демократии политических партий, внедряется идеология автоматической демократии, когда невозможность обсудить что-либо «компенсируется» социальным автоматизмом, по типу опроса мнений или оценки телевизионной аудитории.
    Демократия в виде условного рефлекса, не нуждающаяся в публичном обсуждении, когда предвыборную кампанию выигрывают навязанные мнения, когда предлагающая «демонстрация» партийной программы уступает место «предуказывающей» и зрелищной разработке индивидуального поведения, параметры которого давно определены рекламой.

    * * *
    …Что можно сказать в эру глобализации об отказе от понимания’? Лишь то, что он у нас перед глазами и обусловлен закатом государства-нации и негласным установлением новых политических образований с помощью масс-медиа и сетевых мультимедиа, отражающих на своих экранах ускорение Времени, «реального времени» коммуникаций, выполняющих релятивистское сжатие «реального пространства» Земли путем искусственного временного сжатия обменов изображениями мира. Отныне не существует «здесь», но существует «сейчас». Таким образом, мы подошли не к завершению Истории, а к запрограммированному исчезновению.

    Следовательно, глобализация обменов имеет не экономическое значение, о котором часто упоминают в связи с быстро развивающимся единым рынком, а скорее экологическое. Оно заключается не только в загрязнении субстанций («парниковый» эффект), но и в заражении расстояний и временных интервалов, формирующих сферу конкретного опыта.

    «Начинается время конечного мира», — провозгласил Поль Валери еще в 20-х годах. В 80-х годах наступил мир конечного времени. После преждевременного исчезновения всякой локализированной длительности ускорение истории сталкивается со временем прямого включения, универсальным мировым временем, вытесняющим локальные времена, производившие историю.

    Если в XVIII веке мы открыли глубинное время многих миллионов лет, ушедших на отвердевание несущего нас небесного тела, то сейчас перед нами открывается поверхностное время дромологической реальности-эффекта взаимодействий на расстоянии.

    После времени-материи твердой геофизической реальности мест наступает время-свет виртуальной реальности, вязкой и изменяющей саму сущность длительности, вызывающей, тем самым, искажение времени и ускорение всех реальностей: вещей, существ, социокультурных явлений…

    Все более наращивая скорость, мы не только сокращаем протяженность мира и величину перемещений, но и делаем бесполезным передвижение, активность перемещающегося тела. Тем самым мы отказываемся от ценности опосредованного «действия» в пользу непосредственного «взаимодействия».

    Таким образом, большие расстояния все более замещаются высокими скоростями, а вместо поверхности — неизмеримых пространств земного шара — проявляется интерфейс глобальной скорости.

    Live есть, таким образом, реальное время глобализации. Дневной свет скорости подменяет свет солнца на небосводе и уничтожает чередование дня и ночи. Скорость электромагнитных волн скрывает солнечный свет и тень, когда нет солнца, вплоть до того, что локальный день календарного времени оказывается ничего не значащим, по сравнению с глобальным днем мирового времени.

    Одним из примеров обесценивания «расстояния», а следовательно, и «действия» является нынешнее пренебрежение Мировым океаном — всеми океанами мира — после появления сверхзвуковой авиации. Или даже более простой пример: «парадная лестница» после появления лифта стала «служебной» или «пожарной».

    Гигантские морские поверхности Атлантического и Тихого океанов не принимаются сегодня всерьез из-за возможности передвижения в атмосфере с высочайшей скоростью, и в этом путешествии место моряка занял астронавт; каждый раз, когда мы достигаем все большей скорости, нами дискредитируется ценность действия, мы отчуждаем нашу способность действия в пользу способности к противодействию (другое, менее захватывающее, название для того, что сейчас зовется «взаимодействием»).

    Но все это не идет ни в какое сравнение со скорым введением «автоматизированной обработки знаний» — распространением всеобщей амнезии, последнего достижения «индустрии забвения», замещающей совокупность аналоговой информации (образной, звуковой и т. д.) цифровой информацией, компьютерным кодом, пришедшим на смену языку «слов и вещей».

    * * *
    Итак, цифры готовы установить царство своего математического всемогущества, цифровые операции определенно вытеснят analogon, то есть любую схожесть, любое отношение подобия между несколькими живыми существами и предметами.

    Все это ведет, понятное дело, к отрицанию какой-либо феноменологии. Теперь надо не «спасать феномены», как того требует философия, а прятать их, оставлять вне расчета, скорость которого не оставляет места какой бы то ни было осмысленной деятельности.

    В этом контексте кризис современного искусства представляется всего лишь клиническим симптомом кризиса самой современности — одним из многих предвестников начинающегося распада темпоральности.

    Теперь искусство не обращается к прошлому и не пытается предвидеть будущее, оно становится излюбленным способом изображения настоящего и одновременного. Столкнувшись с индустрией телеприсутствия и live передачами, современное искусство, «искусство присутствия», перестало воспроизводить мир для того, чтобы выявить его «сущность». Сначала в современной абстрактной живописи европейские художники первых послевоенных лет отказались от какой-либо фигуративности, а затем впали в другую крайность в американском гиперреализме, не говоря уж о движущихся компьютерных образах видео-арта с его делокализованными инсталляциями и «искусстве движущихся картинок», с XIX века представленном кинематографом. Вернемся, однако, к самому телу, его действительному присутствию в театре и современном танце в эпоху становления виртуальной реальности. Интересно, что здесь проблема времени стала актуальной темой и породила новые формы театрального представления.

    Историчность, одна из форм «сжатия времени», ныне сведена к нулю — она стала простым «цитированием», растворяющимся остатком, где временная последовательность развертывается в «present continueli», непреходящем настоящем…

    «Произошла утрата основополагающего элемента театрального действа — единства времени, — представленного началом, серединой и концом», — пишет Ганс-Тиз Леманн, авторитет в современном театроведении. И добавляет: «Таким образом, между публикой и актерами устанавливается время соучастия. Может статься, что действительная длительность вообще перестанет развертываться и все события подвиснут, жестко привязанные к непосредственному настоящему…» «Здесь» больше не существует, все существует «сейчас», как мы заметили выше.

    «Новое театральное представление» — попытка справиться с временной перспективой ускоряющейся реальности и ее рельефом — неловко пытается соперничать со спешным представлением событий в средствах массовой информации, где сенсационные новости и клипы предпочительнее невыносимо долгого повествования, где любой ценой избегают необходимости нажимать на кнопки пульта управления, этого нарушения симметрии между приемником и передатчиком.

    «Парадокс актера» эпохи виртуальных клонов и аватар (на экране) заключается в том, что надо заставить театр не быть театром, то есть представлением тела (на сцене).

    Драматургия прямого включения сейчас заметна повсюду: в кратковременной занятости, в контрактах на ограниченный срок и долгосрочной безработице, в восстанавливающихся и распадающихся с очередным разводом браках…

    * * *
    История конца тысячелетия воспарила и опирается лишь на телеприсутствие событий вне какой- либо хронологии, так как рельеф происходящего прямо сейчас подменяет глубину исторической последовательности.
    Все окончательно перевернулось с ног на голову. Все происходящее сейчас, внезапно возникающее перед нами представляется гораздо более важным, чем то, что удаляется, осаждается на дне нашей памяти, как бы по краям видимого географического горизонта. В этом контексте интересно вспомнить о закате театрального представления — ведь конкретный вымысел бытия здесь актера противостоит дискретному вымыслу электромагнитных призраков, заполняющих экраны.

    В недавних «театральных представлениях постановщики безуспешно пытались перенять м даже превзойти скорость масс-медиа… Реплики следовали с такой быстротой, что создавалось впечатление резкого обрыва трансляции, как случается при переключении каналов». «Действия» театральной пьесы становятся «взаимо-действиями» или, вернее, «между-действиями» («антрактами») и стирают привычное различие между актером и зрителем. Слияние/смешение «ролей», вернее, взаимопроникновение театрального вымысла и лишенного прошлого и будущего мгновения виртуальной реальности. Мета- стабильность тела, которое внезапно перестало соответствовать условиям сценической среды, однако все еще находится в одном из самых хрупких равновесий в ожидании Катастрофы, которая непременно разрушит этот карточный домик.

    Как здесь еще раз не вспомнить многозначный образ «финансовой сцены» и мыльный пузырь спекуляций, виртуальный пузырь мировой экономики, зиждущейся сейчас на автоматических интеракциях между рыночными ценами и никак не связанной с материальными ценностями национального производства?..

    После ускорения истории так называемого «классического» искусства появилось «современное» искусство, а теперь происходит ускорение этого «современного» искусства и появление актуального искусства, которое вроде бы пытается противостоять скорому приходу виртуального искусства эры киберкультуры.

    В начале столетия в кубизме начался распад фигуративности, отразившийся в исчезновении формы в геометрическом и всех остальных абстракционизмах, и сейчас, в эпоху виртуального, он оборачивается делокализацией в искусстве интерактивного общения между художником и зрителем в компьютерных полотнах, изменяющихся и преобразующихся в процессе созерцания и в зависимости от точки видения каждого из актеров-зрителей.

    С другой стороны, декомпозиция фигуративного в пуантилизме и дивизионизме благодаря фрактальной геометрии находит свое завершение в ином типе деконструкции; а именно — в деконструкции пространственно-временных измерений произведения.

    В эпоху резкой электронной моторизации произведения искусства распад фигуративности и делокализация «предмета искусства» идут бок о бок с ускорением, но уже не истории, а самой реальности пластических искусств.

    Сегодня мы вновь должны поставить под вопрос как роль актера и зрителя, так и роль автора и зрителя. Что, в свою очередь, заставляет пересмотреть понятия «места произведения искусства» и «сцены театра». Все это — предвестники небывалых изменений, установления новой темпоральности, в рамках которой будет существовать культура в эпоху киберкультуры.

    * * *
    Интерактивность, мгновенность, повсеместность — вот действительное послание информационного обмена в реальном времени.

    Цифровые картинки и сообщения значат меньше, чем их мгновенная доставка; «шоковый эффект» оказывается важнее содержания. Поэтому намеренное действие и техническая неполадка оказываются неразличимы и непредсказуемы.

    Теперь принцип неопределенности действует не только в квантовой физике, но и в среде информационных стратегий, практически не связанных с геофизической средой воздействия. С помощью настойчивого и повсеместного внедрения интерактивных взаимодействий готовится первая мировая временная война, вернее, первая война мирового времени, «реального времени» обменов между объединенными сетями. Стремление Соединенных Штатов к установлению мировой зоны свободной торговли к 2010–2020 годам неизбежно способствует подготовке к информационной войне.

    На самом деле, невозможно полностью разделить экономическую войну от информационной, поскольку в обоих случаях речь идет о гегемонистском стремлении сделать интерактивными торговые и военные отношения. Поэтому Всемирная торговая организация пытается ослабить суверенитет отдельных наций то с помощью Многостороннего соглашения по инвестициям, то с помощью Нового трансатлантического рынка Леона Бритена.

    Систематическую дестабилизацию рынка можно понять только на основе представлений о системной потере контроля над стратегической информацией.

    Подспудная цель технических изобретений состоит сейчас в том, чтобы сделать информационными все военные и гражданские отношения. И последней преградой тому представляется не ЕЭС, но сама жизнь, человек — отдельный мир человека, — которого нужно захватить или уничтожить любой ценой ради индустриализации всего живого.

    Подведем итоги: не так давно минуло время тоталитарной войны, когда все определяло количество: масса и мощность ядерной бомбы. Теперь наступает время глобалитарной войны, когда благодаря информационной бомбе качество будет важнее, чем геофизический масштаб или численность населения.

    Готовится не «опрятная война», война без убитых, но «чистая война», война без воспроизведения некоторых* видов, которые исчезнут из биоразнообразия форм живого. Это значит, что завтрашняя война, хоть и сопоставимая с недавними «кабинетными преступлениями», будет разыгрываться не в закрытых кабинетах, а в лабораториях, с дверьми, широко распахнутыми в лучезарное будущее трансгенетических видов, лучше приспособленных к загрязненной среде нашей маленькой планеты, подвешенной в эфире телекоммуникаций.

    #8420

    Arc
    Модератор

    ЭРНЕСТ ВАН ДЕН ХААГ

    И НЕТ МЕРЫ СЧАСТЬЮ И ОТЧАЯНИЮ НАШЕМУ

    Как образовался массовый рынок, на котором продают и внедряют массовую культуру? Прежде всего, и покупателю и продавцу стал невыгоден индивидуальный вкус, и это резко затормозило его развитие. Людей соответствующим образом воспитывают с детства. Место общепризнанных авторитетов и личных, нравственных и эстетических суждений и мерок занимает мнение определенной группы с общими вкусами. Но люди нередко переходят из одной группы в другую. И тогда те вкусы, от которых они не могут отделаться, мешают им приспособиться к новой группе.

    Талант, уцелевший в этих условиях, рекомендуется не развивать, а сделать его достоянием всей группы. Писатель рассказывает о технике своего мастерства, ученый читает лекции и пишет популярные труды, красавица позирует перед объективом или на экране телевизора, певцы поют уже не в концертных залах, а в студиях звукозаписи.

    Унификации и обезличиванию вкуса помогает и реклама — благодаря всему этому и оказывается возможна массовая продукция…

    Предприниматели вовсе не заинтересованы в том, чтобы специально портить вкус или нарочно угождать плохому, а не хорошему вкусу. Они стремятся производить в расчете на средний вкус. И не следует сразу ставить знак равенства между этим средним и наихудшим вкусом.

    Однако в определенном смысле потребителей рассматривают как безликую толпу: ведь никто не учитывает вкус отдельного человека. Стремясь в каком-то смысле удовлетворить всех (или хотя бы многих), предприниматели по сути дела совершают насилие над каждым. Ибо среднего человека, обладающего средним вкусом, пока еще не существует. Среднее — это понятие чисто статистическое. А продукт массового производства, который в какой-то степени отражает вкусы чуть ли не всех, полностью не отвечает, пожалуй, ничьему вкусу. Отсюда ощущение насилия над личностью, которое и находит смутное выражение в теориях о сознательной порче вкуса.

    Покуда мелют муку и пекут хлеб, он совершенно теряет всякий вкус и какие бы то ни было витамины. Некоторые витамины добавляют потом (а приятный вкус придает реклама). Точно так же обстоит дело и с товарами массового производства. Они одинаково не выражают вкуса ни производителя, ни потребителя. Это лишенные всякого своеобразия предметы, но их стремятся выдать за нечто своеобразное. И производителей и потребителей словно пропускают через жернова массового производства, и они выходят оттуда совершенно одинаковые, лишенные какой бы то ни было индивидуальности — жаль только, что в них уже нельзя подбавить вновь индивидуальных, своеобычных качеств, как подбавляют витамины, чтобы обогатить хлеб.

    Стремясь производить как можно больше, человек работает в условиях, которые его обезличивают, и за это его вознаграждают высоким заработком и досугом. Таким образом люди могут потреблять и потребляют больше прежнего. Но и в качестве потребителей они опять вынуждены отказаться от собственных вкусов. В конечном итоге производство стандартизованных вещей требует также создания стандартизованных людей.

    И такое конвейерное производство, расфасовка и распределение по полочкам людей и их образа жизни уже существует. Большинство людей всю жизнь кое-как гнездится в стандартных, непрочных жилищах. Они рождаются в больницах, едят в закусочных, играют свадьбы в ресторанах отелей. После кратковременного лечения они умирают в больницах, потом недолго лежат в моргах и кончают свой путь в крематориях. При всех этих случаях — да разве только при этих! — во внимание принимается лишь экономия да деловитость, а неповторимость и целостность бытия безжалостно изгоняются. Когда человек становится лишь частицей в потоке уличного движения и волей-неволей начинает двигаться с общей скоростью (как это происходит с нами, что бы мы ни делали — идем ли мы на работу или развлекаемся), ритм его жизни теряет самостоятельность, непосредственность, отдельность. Огни светофоров приказывают идти или останавливаться; и хоть нам кажется, что мы сами ведем машину, на самом деле это ведут нас. Если нынешний Фауст вдруг встанет как вкопанный и воскликнет: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — он, быть может, и не поплатится за это своей бессмертной душой, но на улице возникнет пробка.

    Большинство людей до седых волос кормятся манной кашкой, они приучены к тому, что им всегда все разжуют и в рот положат. Они ощущают смутное беспокойство и неудовлетворенность, но сами не знают, чего хотят, и не смогли бы прожевать и переварить то, чего им не хватает. Повара неустанно рыщут по всему свету, разыскивая рецепты новых блюд. Но получается всегда одно и то же — та же унылая кашица, тщательно процеженная, растертая, взбитая, подогретая, охлажденная.

    * * *
    Давайте же пробежимся по кухням общества, где готовится духовная пища — кино, радио, телевидение.

    Потребители массового искусства чувствуют себя покупателями на распродаже образчиков и рецептов жизни — нового витамина для усталых, притупившихся чувств или новой пищи для романтики. Не только актеры, но и известные писатели, общественные деятели, люди, пользующиеся успехом, и просто «рядовые обыватели» громогласно заявляют о своем глубочайшем убеждении, что мыло, пиво или религия такой-то марки — самые первосортные: «Вот во что я верую».

    Граница, разделяющая вымышленных персонажей и их мнения от реально существующих, становится столь зыбкой, что сбитый с толку зритель уже не отличает рекламу, посулы и рецепты от настоящих произведений искусства. В таких условиях искусство не может душевно обогатить зрителя и слушателя, развить его. Искусство теряет связь с жизнью. Языка искусства уже не слышат, произведение искусства сводится к серии правил и суждений о том, как поступать и чего ждать от жизни, а затем на этом основании его принимают или отвергают.

    Между тем истинное искусство, как и любовь, вызывает в человеке чувство глубоко личное, длительное, набирающее силу. В противном случае оно становится развлечением — и зачастую развлечением довольно скучным, — так же как и любовь, когда она низводится на уровень секса или расчета. Это не значит, что искусство вовсе не должно развлекать, но оно, как и любовь, отнюдь не к тому стремится. Истинное искусство, как и любовь, питается чувством: оно не может быть сработано одним человеком лишь для того, чтобы угодить вкусу другого. Массовые блюда изготовляются для любителей поразвлечься, истинное же искусство (и любовь!) посвящают себя творению (и любимому человеку).

    Да и вообще наше общество устроено так, что оно не помогает понимать и чувствовать искусство, — стало быть, от широкой публики не приходится ждать понимания. Эту публику прельщает все шумное, броское, легкодоступное — рекламные щиты, стандартные романы. Она так воспитана, что уже и сама требует дикой мешанины из серьезного и пустяков, из атомной бомбы и модной песенки, из симфоний, слезливых историй, доступных девиц, круглых столов и плоских шуток.

    Массовое искусство стремится к тому, чтобы его творения соответствовали уровню его зрителя. Поэтому поставщики его неизменно отбрасывают все жизненные явления, которые можно истолковать по- разному, — все явления и образы, смысл которых не вполне ясен и не получил одобрения. Подлинное искусство не стремится утверждать и одобрять и без того очевидное и общепринятое: этим-то и отличается искусство от массовой продукции.

    Даже когда массовая продукция пытается быть серьезной, она все равно поднимает ложные проблемы и разрешает их при помощи штампов. Она не смеет коснуться настоящих проблем и дать настоящие решения.

    По самой природе своей массовая продукция исключает подлинное искусство и неизбежно подменяет его общедоступными суррогатами культуры. «Образцовые нормы жизни», но только приспособленные к требованиям занимательности и развлекательности, — вот принцип, которому неизменно следует вся массовая продукция. Но «образцовыми» оказываются нормы, которые считает образцовыми массовый потребитель.

    «Образцовые» нормы несовместимы с подлинным искусством (исключение делается разве что для немногих классиков). Подлинное искусство всегда предполагает свежий взгляд на жизнь, новое восприятие или воспроизведение действительности. Если оно не взрывает, не развивает, не обновляет в чем-то важном и существенном общепринятые, устоявшиеся, привычные эстетические и нравственные нормы, если оно не воссоздает, а только повторяет — это не искусство.

    Задача массовой продукции — подкреплять «образцовые» нормы, но ведь искусство призвано творить, а вовсе не подкреплять какие-либо взгляды. А воображаемый мир, созданный драматургом и романистом на экране или в эфире, не смеет отступать от принятых «образцовых» норм, и притом эти произведения непременно должны быть занимательными. Они должны отвечать вкусам зрителя, но не смеют их формировать. Добродетель должна торжествовать, развлекая, причем добродетель, как ее понимает публика.

    * * *
    С изобретением массовой художественной продукции стал возможен массовый рынок культуры. Экономические выгоды массового производства автомобилей оказались доступными и в массовом производстве увеселений. Этот новый рынок снабжают производители массовой культуры. Она не возникает сама по себе где угодно. Ее фабрикует кучка людей в Голливуде или в Нью-Йорке на потребу безликой и безымянной широкой публике.

    Создатели массовой культуры — отнюдь не независимая группа «непризнанных законодателей» (как Шелли когда-то называл поэтов). Они прежде всего торговцы. Они поставляют развлечения и, фабрикуя их, думают только о выгоде.

    Нынешний кинорежиссер, певец или писатель меньше зависит от вкуса какого-то отдельного потребителя, отдельной деревни или княжеского двора, чем художник былых времен; но он куда больше зависит от средних вкусов и куда меньше может влиять на их формирование. Ему не надо приспосабливаться к вкусам отдельных людей — и даже к своему собственному. Он приспосабливается к безликому рынку. Он для вас уже не собеседник. Он словно оратор, который обращается к толпе и пытается завоевать ее расположение.

    Вся массовая художественная продукция в конечном счете отчуждает людей от их личного опыта и еще усугубляет их духовную разобщенность, отгораживает их друг от друга, от действительности и от самих себя. Когда человеку скучно или одиноко, он ищет прибежища в массовой художественной продукции. Но вскоре она проникает в его плоть и кровь, гасит его способность воспринимать жизнь во всем многообразии; создается как бы порочный круг наркомана.

    Портативное радио можно носить с собой повсюду — от берега моря до горных вершин, — и повсюду оно отгораживает своего владельца от окружающей среды, от других людей, от него самого…

    Может показаться парадоксальным само рассуждение о массовой культуре как о плоде подавления и вместе с тем его орудии. Она вовсе не выглядит подавленной, наоборот, в глаза бросается ее необузданность. Однако кажущийся парадокс исчезает, как только мы поймем, что оглушительный грохот, хриплый вой и крики — всего лишь попытка заглушить отчаянный вопль пропадающего втуне дара, вопль подавленной личности, обреченной на бесплодие.

    * * *
    Постоянное давление на личность мешает ей осознать свои порывы и удовлетворить свои стремления. Отсюда неизбежно возникает ощущение бесплодности и безнадежности либо, как самозащита, — лихорадочная жажда деятельности. В первом случае это можно назвать равнодушной скукой, во втором — скукой тревожной.

    Никакие отвлекающие средства не могут излечить скуку. Истомленный ею человек тоскует не по обществу других, как ему кажется, а по самому себе. Он чувствует, что ему не хватает самостоятельности и самобытности, умения по-своему воспринимать мир, от которого его старательно отгораживают. И никакие развлечения не в силах восстановить это утраченное умение. Вот почему он так безутешен и так ненасытен.

    А между тем массовая культура уверяет: «Ты тоже можешь быть счастлив! Только купи вот эту машину или вон то средство для ращения волос; ты будешь жить полной жизнью, тебя ждут подвиги, любовь, слава, ты больше не будешь одиноким и неприкаянным — только следуй нашим советам…»

    Но какие бы там ни давались советы — что может быть утомительнее, чем неустанная безрадостная погоня за удовольствиями? Кто только и делает, что без конца убивает время, тот живет одним лишь сегодняшним днем, а потом — оглянуться не успеешь — время твое истекло, жизнь кончилась, а ты будто и не жил, и остается только воскликнуть:
    Я долго время проводил без пользы, Зато и время провело меня…

Просмотр 2 сообщений - с 1 по 2 (из 2 всего)

Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.