Россия. Литературное путешествие

Форумы ВОКРУГ СВЕТА Россия. Литературное путешествие

В этой теме 0 ответов, 1 участник, последнее обновление  Arc 1 год, 4 мес. назад.

Просмотр 1 сообщения - с 1 по 1 (всего 1)
  • Автор
    Сообщения
  • #9593

    Arc
    Модератор

    О чем рассказывают русские в стране Толстого, Тургенева, а теперь и Путина?

    Карл Уве Кнаусгор (Karl Ove Knausgaard)

    Россия — это страна рассказов. Это рассказы о царе и его народе, о Ленине и революции, о Великой Отечественной войне, о преобразовании отсталой страны в могущественное и современное индустриальное государство, о спутнике, о Лайке, о Гагарине. Потом идут рассказы о сталинском терроре, о стране, где начался застой, которая закоснела, а потом развалилась, об офицере КГБ Владимире Путине, который поднялся на вершину власти посреди хаоса и восстановил порядок. И как он это сделал? История прошлого пересказывается таким образом, что все в ней оправдывает ту Россию, которая существует сегодня.

    Всю мою жизнь такие рассказы очень сильно притягивали меня. В моем детстве Россия была не только закрытой, а следовательно, загадочной страной. Ее представляли как полную противоположность нам, нашему миру. Мы были свободны, а русских угнетали; мы были хорошие, а русские злобные. Когда я стал старше и начал читать, ситуация несколько усложнилась, потому что самая лучшая и сильная литература была из России: «Преступление и наказание» Достоевского, «Война и мир» Толстого, «Записки сумасшедшего» Гоголя. Что это за страна, где такие глубокие души и такое неистовое духовное начало? И почему именно там мысль о глубокой изначальной несправедливости классового общества превратилась в действие, сначала в ходе революции 1917 года, а потом во время 70-летней диктатуры пролетариата? И почему прекрасная история о всеобщем равенстве закончилась ужасами, бесчеловечной жестокостью и страданиями?

    Россия для меня до сих пор загадка. Новости из нее приходят каждый день. Мы слышим о Путине, о диссидентах, которых он бросает за решетку, о его вмешательстве в выборы враждебных ему стран. Все это служит формированию идеи о том, что Россия весьма своеобразная, но совершенно понятная и однозначно трактуемая данность. Но что думают люди, живущие внутри этой данности? Чем для них является Россия, какие истории они рассказывают друг другу? Спустя 100 лет после революции, спустя четверть века после кончины коммунизма?

    Много лет я хотел увидеть Россию собственными глазами, познакомиться с людьми, живущими внутри этой страны, выяснить их мнение о том, что значит быть русским. Вот почему одним октябрьским утром я отправился из Москвы в поместье Ивана Тургенева в сопровождении фотографа и переводчицы. Если я хочу увидеть, какова жизнь в России, жизнь, не отфильтрованная газетными сообщениями и новостными репортажами, то лучше всего начать с мира Тургенева, с той сельской местности, которая создала художественный фон для его первой книги «Записки охотника».

    Опубликованные в 1852 году «Записки охотника» представляют собой сборник незамысловатых рассказов о случайных встречах охотника, который бродит по лесам. Там нет психологического неистовства и эмоциональной глубины Достоевского, нет эпической сложности Толстого с его способностью парой строк описать целое общество. Эти рассказы во всех отношениях скромные и даже бесцельные. Охотник ходит по лесу с ружьем на плече, обменивается несколькими словами со встретившимися ему на пути людьми, время от времени подстреливает одну-две птицы, проводит ночь в амбаре, возвращаясь домой. Вот и все, весь сюжет. Тем не менее, эта книга относится к числу величайших литературных творений, в основном из-за того, что Тургенев очень близок к миру, который он описывает, к российскому обществу 1840-х годов. Его герои и описания ни к чему не ведут, не являются сами по себе составной частью какой-то важной последовательности событий. Они стоят отдельно от всего — кроме конкретного времени и места. И именно в этом времени и месте мы ощущаем тот мир.

    Местность, по которой мы ехали, была ровной и однообразной, а небо было бледно-серого цвета. Иногда мы проезжали обшарпанную заправку, время от времени вдали виднелся небольшой поселок, а лес переходил в поле. Вдруг посреди деревьев по правую руку показался маленький парк. Я увидел черную стену и горящее пламя.

    «Что это?» — спросил я.

    «Обычный памятник павшим на войне», — сказала наша молодая переводчица Оксана Браун. Она работала продюсером новостей и время от времени бралась за подработку в качестве гида, переводчика и организатора.

    «Нет, нет, давайте остановимся. Я хочу посмотреть», — заявил я.

    «Такие памятники стоят почти во всех городах и селах России», — сказала она, не совсем понимая, зачем мне останавливаться именно в этом месте.

    Фотограф Линси Аддарио (Lynsey Addario) обошла парк, делая снимки, а мы с Браун остановились перед стеной из черного мрамора, глядя на трепетавшее на ветру пламя. Справа была еще одна стена с портретами солдат, а дальше покрашенная зеленой краской пушка, ствол которой смотрел в серое небо.

    «Что там за надпись?» — спросил я.

    «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен, — сказала Браун. — Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины в годы Великой Отечественной войны».

    Она объяснила, что только на Западе ее называют Второй мировой войной.

    Мы продолжили путь, а я подумал, какой трогательный этот простой вечный огонь. Лес на его фоне казался древним, а солдатам он придавал некий дух бессмертия, вовлекая их в вечные ряды павших. В действительности смерть штука грязная, и ничего величественного в ней нет. К ней незачем стремиться, ее нельзя прославлять. Но при помощи этого мемориала смерть возносится из мира реального в мир идеальный. Вечный огонь становится символом этого вознесения. Он привязан к мрачной материальной действительности, но дотягивается до небес, превращаясь в чистый эфир. Пламя движется как живое, хотя на самом деле оно мертвое.

    Постепенно местность стала более холмистой, и вдруг, когда мы достигли вершины холма, она полностью изменилась. Лес, на протяжении нескольких часов стоявший забором по обе стороны дороги, распахнулся, перейдя в широкую и прекрасную равнину, в конце которой к горизонту уходили деревья всех цветов и оттенков осени. Казалось, что даже небо стало выше и залило местность ярким светом.

    Я подумал, что Тургенев не преувеличивал, рассказывая о красотах мира своего детства, ибо мы действительно приехали в его мир. Это был деревенский край, который он исходил вдоль и поперек в молодости, а потом описал в «Записках охотника». Прошло всего полчаса, и мы свернули с шоссе, направившись по ухабистой сельской дороге, которая привела нас в первую деревню, а затем в большое огороженное поместье со стоянкой для машин и несколькими маленькими административными зданиями.

    Вокруг никого не было, стояла полная тишина. В небе низко нависли тучи, воздух как будто набух от влаги, и казалось, что он глушит все звуки. В одном углу стояла каменная часовня с поросшим плесенью фундаментом. Поодаль на расстоянии примерно 100 метров находился главный дом. Я ждал чего-то грандиозного и монументального, типа английского помещичьего замка, потому что Тургеневы были дворяне. Но это был низкий деревянный дом, покрашенный сиреневой краской и покрытый изысканной резьбой.

    Он не вызывал никаких чувств. Не было никакого дыхания истории.

    Я попытался представить себе Тургенева, выходящего из дома и направляющегося к тому месту, где мы стояли. Но было невозможно связать его с нами, его время и наше.

    Мы пошли за молодым бородатым экскурсоводом в очках, который объяснил, что большинство первоначальных построек было уничтожено, а это их точные копии. Но в комнатах дома, находящегося рядом с главным особняком, выставлены некоторые вещи писателя. Там были столы, стулья, картины, разные безделушки, а также полки, уставленные книгами. Но хотя это были подлинные вещи Тургенева, они ничего не говорили; они просто молча лежали и стояли там, представляя прошлое.

    Единственным экспонатом, представлявшим подлинный интерес, было ружье, с которым Тургенев ходил на охоту, а также пороховница и ягдташ, как называют сумку для дичи. Они заставили меня вспомнить Эрнеста Хемингуэя, который вдохновлялся тургеневскими «Записками охотника», когда писал «Рассказы Ника Адамса». Он пытался добиться такой же непринужденной яркости и напряженности, и возможно даже, достиг своей цели, хотя ему так и не удалось выйти на тургеневский уровень восприимчивости мира, поскольку Хемингуэй сам становился на своем пути. А еще там был диван, на котором сиживал Толстой. Два великих писателя были не только современниками; они жили в нескольких часах езды друг от друга. Сначала они очень дружили, но постепенно Толстой возненавидел Тургенева, причем до такой степени, что вызвал его на дуэль. Тургенев наблюдал за крестьянами, но не участвовал непосредственно в их жизни, как Толстой, который все глубже и глубже погружался в поиски русской души, и не только следовал принципам простоты и бедности, но и выдвигал их в качестве идеала для всех.

    Мы прошли в большой парк, где тянулись стройные и длинные ряды деревьев, упиравшиеся в беспорядочный лес. Кроме нас там никого не было. Влажный и холодный воздух висел без движения между стволами деревьев.

    «Здесь всегда так мало народа?» — спросил я экскурсовода.

    Он энергично покачал головой.

    «Нет, совсем нет. Обычно здесь полно школьников, они приезжают со всей России. А в следующем году исполнится 100 лет со дня смерти Тургенева. Поэтому мы проводим здесь ремонт. Тогда у нас будет много посетителей. Но сегодня понедельник, а еще октябрь…»

    Он остановился возле высокого дерева, обнесенного низким заборчиком.

    «Этот дуб посадил сам Тургенев», — сказал он.

    Справа от дерева было нечто похожее на надгробия.

    «А это что?» — спросил я, показывая на них.

    «Это могилы солдат», — ответил экскурсовод.

    «Здесь?»

    «Да. Они сражались с немцами во время войны, и здесь погибли».

    Вскоре после этого мы покинули усадьбу, но у меня перед глазами стояли эти могилы. Наверное, потому что они олицетворяли насилие и жестокость, которые казались совершенно неожиданными здесь, в изолированном мирке музея. А еще мне запомнились две лошади, лежавшие на траве, кобыла и ее жеребенок. Они были черные и красиво блестели во влажном воздухе.

    До революции Россия была в основном аграрной страной, и на рубеже 20-го века четверо из пяти россиян были крестьянами. Это были бедные, необразованные, неграмотные и богобоязненные люди. Во многих местах уклад жизни практически не менялся со времен Средневековья. Лев Троцкий начинает свою книгу «История русской революции» с наблюдения о том, что «основной, наиболее устойчивой чертой истории России является замедленный характер ее развития, с вытекающей отсюда экономической отсталостью, примитивностью общественных форм, низким уровнем культуры». Британский историк Орландо Файджес (Orlando Figes) в своей «Трагедии народа» (People’s Tragedy) описывает примитивный мир, в котором всеми сторонами жизни правило неумолимое однообразие: у всех была одинаковая одежда, все одинаково стриглись, ели из одной чашки, спали в одной комнате. «Стыдливости не было места в крестьянском мире, — пишет Файджес. — Туалеты находились на открытом воздухе, а городских врачей шокировала крестьянская привычка плевать в глаз человеку, чтобы избавить его от ячменя, кормить детей изо рта в рот и успокаивать младенцев мужского пола, посасывая их половой член».

    Такие описания российского крестьянства в 19-м веке, как людей отсталых и примитивных, в определенной степени соответствуют действительности, но в них слишком много обобщений, и авторы смотрят на крестьян с очень большого расстояния. Конечно, дистанция необходима, она помогает историку понять и объяснить общественное развитие, а политику справиться с социальными проблемами. Но та же самая дистанция позволила большевикам разрушить структуру общества, не задумываясь о сотнях тысяч, а потом и миллионах людей, которые умерли в процессе перемен. Дело в том, что это были не настоящие люди, а лишь «крестьяне», на которых смотрели с такой высоты, что вся их индивидуальность стиралась. А если общие показатели статистики улучшались — что ж, значит, оно того стоит.

    «Записки охотника» показывают ту культуру, которую описывают Троцкий и Файджес, но Тургенев делает это изнутри, а не с расстояния. Один из лучших рассказов в этой книге о мужчине, который возвращался с охоты, заблудился в темноте, а затем заметил два костра, горевших далеко в низине. Оказалось, что это группа мальчишек пасла лошадей и устроилась на отдых. Они лежали вокруг костров и рассказывали друг другу истории, чтобы скоротать время. В основном это были рассказы о чем-то сверхъестественном. Тургенев создал яркие образы мальчиков с их собственной индивидуальностью, внешностью и характером, и в этих описаниях есть нечто очень трогательное. Он говорит о них вполне серьезно, награждает их чувством собственного достоинства. А истории, которые они рассказывают друг другу ночью, сами по себе яркие и напряженные. Это не суеверный и реакционный крестьянский класс, который описывают революционеры и историки; это пятеро мальчиков, у каждого из которых своя жизнь, сплетенная из нитей их языка, их культуры и духа товарищества, возникшего у ночного костра.

    «Записки охотника» ни в коей мере не являются политическим заявлением, однако в 1850-х годах они оказали огромное политическое воздействие на Россию. Наверное, это вызвано как раз тем, что не имея никакого политического или литературного замысла, они показали жизнь такой, какая она есть безо всякого символизма.

    В то время в России все еще существовало крепостное право. Это такая система, когда аристократия владела не только деревнями и землей, но и жившими там крестьянами. Иными словами, это была форма рабства. Книга Тургенева немало способствовала усилению критики крепостного права, которое отменили спустя девять лет в 1861 году по указу прогрессивного царя Александра II. Через 20 лет Александра убили. Свидетелями этой смерти были его сын и внук, которые станут следующими русскими царями Александром III и Николаем II. Было бы разумно предположить, что данное убийство сыграло определенную роль в превращении этих людей в реакционных, антилиберальных и самовластных правителей, которые с таким упорством и решимостью сопротивлялись любым реформам и подавляли оппозицию, что революция со временем стала неизбежна.

    Было уже темно, когда мы нашли то самое место, где происходит действие рассказа Тургенева о мальчиках в ночном. Оно называется Бежин луг. Его нам показала одна пожилая женщина, одетая в юбку и платок, которая работала в одиночестве посреди поля, подбирая кукурузные початки на стерне и складывая их в тачку.

    «Хочешь поговорить с ней?» — спросила сидевшая на заднем сиденье Аддарио.

    «Нет, не думаю», — ответил я.

    «Но я все равно хочу ее сфотографировать», — заявила она.

    Браун и Аддарио вышли из машины и перебрались через изгородь. Браун сказала что-то по-русски; женщина ей ответила. Внезапно я понял, что должен поговорить с ней, что музей, деревья, старые книги, все то, о чем я думал до этого, являются не более чем моими собственными идеями о стране, в которую я приехал.

    Во что я ввязался?

    Все мои представления о России были основаны на мифах и романтических образах. Какой же я высокомерный и самонадеянный человек, если считаю, что смогу что-то рассказать о настоящей России после девятидневной поездки по одному крошечному уголку этой огромной страны!

    Это было сродни описанию ведра воды в попытке рассказать об океане.

    Я вышел и присоединился к остальным.

    «Она говорит, что не хочет фотографироваться», — сказала Браун.

    «Почему?»

    «Она говорит, что собирает кукурузу для кур, а это не ее поле».

    «Понятно», — сказал я.

    Но это вряд ли можно назвать серьезным преступлением, ведь урожай уже собрали. Немного поупрямившись, женщина согласилась рассказать нам о своей жизни.

    «Спроси, где она живет, — сказала Аддарио, фотографируя. — Спроси, чем занимается. Спроси, есть ли у нее семья, родственники».

    Оказалось, что женщина родилась в небольшой деревне, расположенной неподалеку. В 15-летнем возрасте она уехала в Москву, и прожила там почти всю свою жизнь. Но несколько лет назад, когда умер ее отец, она вернулась в деревню, чтобы ухаживать за своей матерью.

    «Когда я была маленькая, здесь жило много народу», — рассказал она. «Это была зажиточная, многолюдная деревня. Здесь жило, наверное, 15 или 20 семей, — продолжила женщина, указывая на некрашеные избы вдоль дороги. — А теперь все уехали».

    «Вы читали Тургенева?» — спросил я.

    «Я читала «Записки охотника». Действие происходит в этих местах».

    «Вам понравилось?»

    Женщина впервые улыбнулась.

    «Теперь я читаю их своим внукам».

    «Отличается ли то, про что писал Тургенев, от того, что здесь сегодня?»

    «Места те же самые. Но жизнь другая. Абсолютно другая».

    Затем она махнула рукой в сторону луга, и мы пошли туда. Казалось, что деревья, стоявшие за холмом, впитывают темноту. Они высились размытыми чернильными силуэтами на фоне все еще тускло светящегося неба. Стояла полная тишина, лишь раздавались звуки наших шагов.

    Затем вдалеке закричала птица.

    Я подумал, что прямо сейчас и здесь могли оказаться мальчишки из рассказа Тургенева. Не исключено, что их внуки бунтовали против царя, и их сокрушила революция. Я стоял, смотрел и слушал, ожидая какого-то чувства единения, связи времен. Все вокруг меня было точно такое же, как и в 1840-е годы. Деревья, луг, равнина, холмы, сумерки, все. И тем не менее, все было другое.

    Прошлое в нас, а не в мире вокруг нас, подумал я.

    Поезд в Казань длинной змеей растянулся вдоль платформы московского вокзала. Зеленый локомотив и череда серых вагонов как будто пришли из военного времени. У нас было купе второго класса с четырьмя полками, и когда поезд начал медленно выезжать со станции, я достал книгу о Ленине, засунул чемодан под сиденье и устроился возле окна.

    Это была интригующая книга Виктора Себестьена (Victor Sebestyen) «Ленин — диктатор. Интимный портрет» (Lenin the Dictator: An Intimate Portrait). Любимым писателем Ленина всегда был Тургенев. Мне это показалось странным, потому что Ленин был одним из самых волевых и твердых людей на планете. Это был одновременно очень пристрастный и эмоционально сдержанный человек, и тем не менее, всю свою жизнь в эмиграции, в Цюрихе, Лондоне или Париже, он всегда возил с собой собрание сочинений Тургенева.

    Я читал про Ленина, потому что в предстоящие семь дней мы собирались посетить места, в той или иной степени связанные с этим человеком. Через несколько недель исполнялось ровно 100 лет октябрьской революции, в ходе которой он едва ли не единолично захватил власть в России. Мы ехали в Казань, где Ленин изучал в университете право, и где произошла его радикализация, а оттуда мы намеревались отправиться в Екатеринбург, где по приказу Ленина в 1918 году в подвале дома расстреляли царя Николая II и его семью. Это убийство своей беспощадной жестокостью ознаменовало конец старого мира России и начало новой эпохи. Все в старом мире надо было разрушить, чтобы освободить место для нового. Это надо было сделать любой ценой, так как пути назад не было.

    Мне очень хотелось курить. Браун сказала, что курить в поезде запрещено, но если мы купим что-нибудь у проводника, скажем, чай или шоколадный батончик, то она наверняка пойдет нам навстречу.

    Мы выпили чаю, и я пошел вслед за Браун по вагону. В этот момент из своего купе вышла проводник. У нее было напряженное и серьезное, почти мрачное лицо. Она открыла дверь в узкий проход между двумя вагонами.

    «Курите здесь», — сказала женщина.

    Я встал на дрожащую и качающуюся платформу, под которой были видны рельсы, и звук грохочущих колес заполнил все пространство. Проводник закрыла дверь, и я закурил.

    Возвращаясь к себе, мы прошли через соседний вагон. Это был третий класс: совершенно открытый, с полками по обе стороны. Он был переполнен людьми. Идя по вагону, я едва не касался голов и ног спящих на верхних полках людей. Они лежали совершенно неприкрытые, и у меня возникло такое чувство, будто я вторгаюсь в их частную жизнь. Но похоже, никто из пассажиров не придавал этому никакого значения. Они вели себя так, будто находились дома в своих гостиных.

    В Скандинавии такие переполненные вагоны могли быть только в 19-м веке, подумал я.

    Мы остановились перед тремя женщинами, которые сидели у окна и беседовали. Всем им наверняка было немного за 50. Я спросил Браун, нельзя ли с ними познакомиться. Она меня представила, и женщины посмотрели на меня внимательно и выжидающе.

    «Куда вы едете?» — спросил я.

    «В Ижевск, — ответила одна из них. — Это там, где делают Калашниковы».

    «Вы в Москве были?»

    Женщины кивнули.

    «А что вы там делали?»

    Они переглянулись.

    «Это секрет», — сказала одна, улыбаясь. Остальные засмеялись.

    У меня за спиной кто-то что-то сказал, и обернувшись, я увидел пожилого мужчину лет семидесяти с небольшим, который схватил руку Аддарио и поцеловал ее.

    Все вокруг нас засмеялись, включая Аддарио.

    Женщина сказала что-то Браун, и та улыбнулась.

    «Что она сказала?»

    «Она сказала, что вы очень симпатичный».

    «О, нет», — пробормотал я.

    «Вы об этом напишете?»

    «Конечно, нет, — сказал я. — Но вы спросите, можно ли нам вернуться чуть позже и поговорить с ними?»

    Когда мы вернулись, снаружи была кромешная темнота. Женщины сидели вокруг маленького столика, а между ними стояла тарелка с орехами. Теперь в вагоне было намного спокойнее, многие пассажиры спали, а те, кто беседовал, старались говорить потише.

    Женщина, которая раньше вела разговор, наверняка подумала, о чем ей следует рассказать, и теперь начала рассказывать о себе еще до того, как я успел задать вопрос. Ее звали Наталья, а подруг Ольга и Зинаида. Она сообщила, что воспитывалась в детском доме, что не помнит своих родителей, однако у нее есть сестра. Но в детском доме их разделили, и она ее больше не видела. Женщина искала ее всю жизнь, но так и не сумела выяснить, где она живет.

    «В те дни это было обычное дело — разделять братьев и сестер, когда они попадали в детский дом, — сказала Наталья. — Сейчас так уже не делают, а в те времена система была такая. Сестру отправили в другой детдом. Когда я выросла, я вернулась и поступила на работу в тот детский дом. Я думала, что мне удастся выкрасть ее дело и выяснить, где она. Но я ничего не нашла. Поэтому я написала продюсерам одной программы на государственное телевидение, которые помогают людям находить их пропавших родственников. Теперь я жду ответа от них. И надеюсь».

    «А вы когда написали?»

    «Два года назад».

    Сказав это, женщина наверняка поняла, что звучит это не очень обнадеживающе, потому что она взглянула на меня и добавила: «Находить людей очень трудно, даже журналистам. Иногда на это уходит пять лет».

    Ритмичный перестук колес разносился по всему вагону. Иногда начинали дрожать стены из-за изменения давления воздуха снаружи. Всякий раз, когда открывались двери в тамбур, все звуки поезда внезапно усиливались, превращаясь в адскую какофонию из скрежета, дребезжания и шипения воздуха, попадавшего в вагон из межтамбурного перехода.

    Наталья повела разговор о своей христианской вере. Год назад она побывала в Израиле, чтобы увидеть то место, где распяли Христа.

    «Я когда-то молилась за одну женщину, чтобы Господь послал ей ребенка, — сказала она. — И она родила. Я и за себя молилась, прося себе мужа. И я встретила замечательного человека!»

    Остальные засмеялись.

    Слушая поток русской речи, легко и даже как-то задумчиво растекавшийся по спящему вагону, я уловил слово «Путин».

    «Она что-то сказала про Путина?» — спросил я Браун.

    «Да, да, она говорит, что ее матери очень нравится Путин. Они все фанатки Путина».

    «Мы любим свою Родину, — сказала Наталья. — И у нас впервые президент-христианин, православный президент».

    Она перевернула лежавший на столе журнал, чтобы показать нам обложку. На всех фотографиях там был Путин. На одной из них он был голый по пояс.

    «Видите? Трамп сможет вот так показать свое тело? Он старый. А тело у него как кусок сала!»

    Все три женщины снова засмеялись.

    «После революции прошло 100 лет. Что это значит для вас?»

    «Нам это безразлично, — сказала Наталья. — 100 лет безбожия. Они снесли все храмы. Теперь их восстанавливают, и мы можем ходить туда безбоязненно. У нас в городе есть икона Богородицы. Она очень, очень старая. Когда ее нашли, она была совершенно черная. Но теперь она с каждым годом становится все светлее».

    Закончив разговор, я пошел по коридору в крошечное межвагонное пространство покурить. Открыв дверь, я почувствовал руку на своем плече. Я обернулся. Это была молодая и мрачная проводница.

    «Нет, нет, — сказала она, помахивая пальцем. — Больше курить нельзя».

    Какого черта?

    Я вернулся в купе и сел у окна. Аддарио и Браун спали. Прошло около часа, поезд остановился, и я выглянул из окна. Снаружи была сплошная темень, и никакой станции. Я встал и пошел выяснять, в чем дело. Открыв дверь в межтамбурное пространство, я увидел проводницу, которая дымила сигаретой.

    Мне хотелось сказать: «Ага, попалась!»

    Но вместо этого я секунду пристально смотрел на нее, дабы она поняла, что я знаю, а потом закрыл дверь и вернулся в купе.

    Есть какое-то особое удовольствие в том, что ты приезжаешь в город ночью, в темноте, понятия не имея, как он выглядит. А на следующее утро ты просыпаешься, выходишь на улицу, неподготовленный к новому месту — и внезапно чувствуешь какой-то толчок.

    Что за город Казань?

    Тот район, где я очутился, оказался современным и весьма опрятным. Величественная мечеть, которую я увидел из окна гостиницы, когда проснулся, была совершенно новая. Выйдя на прогулку, я заметил, что даже старый деревянный киоск восьмиугольной формы с зеленым металлическим куполом и маленьким шпилем наверху был недавно отремонтирован. Теперь он стал в большей степени реконструкцией прошлого, нежели его частью и символом.

    Казань — это столица Татарстана. А еще это город, где Ленин изучал право в университете, из которого его исключили. Его отец был чиновником на царской государственной службе, и жизнь Ленина в детстве вращалась вокруг школы, литературы и шахмат, в которые он играл очень даже неплохо. А потом произошло два события, которые все изменили. Сначала от удара умер его отец, которому было всего 54 года. А затем его брата Александра, которого Ленин боготворил, казнили за участие в заговоре с целью убийства царя.

    Александр изучал естественные науки в Петербургском университете, и там же вступил в революционный студенческий кружок. Чтобы собрать деньги на заговор, он продал золотую медаль, полученную за успехи в учебе. Ленин ничего не знал о революционной деятельности своего брата и до того момента совершенно не интересовался политикой. Казнь брата все изменила. Он не только без промедлений вступил в революционный кружок в Казанском университете. Как пишет в биографии Ленина Себестьен, полностью изменилась его личность и черты характера. Исчезла радость и приподнятое настроение молодости, и Ленин превратился в решительного, замкнутого, очень дисциплинированного и несгибаемого молодого человека. Казалось, что с момента исключения из университета Ленин уже никогда не оглядывался назад: он всецело посвятил себя делу революции, хотя и не мог быть уверен в том, что она на самом деле произойдет.

    А когда революция все-таки наступила, он заставил ее идти по его пути. Большевики были атеистами, и новое российское государство полностью вычеркнуло религию. Ее преследовали на протяжении жизни трех поколений вплоть до распада Советского Союза в 1991 году, когда она вернулась с удвоенной силой. Это очень заметно в Казани. В России живет почти 200 национальностей и этнических меньшинств. Самое большое меньшинство — этот татары, составляющие примерно четыре процента населения. Большинство из них исповедует ислам, а поэтому в Казани одна из крупнейших в России мусульманских общин.

    В тот вечер я припарковал арендованную машину у тротуара напротив Национального музея Республики Татарстан. Было шесть часов, и мы должны были встретиться с молодой женщиной-татаркой по имени Дина Хабибуллина, которая исповедует ислам. Мы познакомились с ней днем и поговорили о том, что это значит — быть частью религиозного и культурного меньшинства в России. Женщина пригласила нас к себе домой на ужин.

    Мы узнали, что Дине 29 лет, и что она после защиты диссертации работает в Академии наук Республики Татарстан. Она также работала в музее и организовывала туры к местным татарским достопримечательностям. Дина была на шестом месяце беременности.

    Ее воспитывали не как мусульманку в доме, где татарская культура была едва заметна, и где все говорили в основном по-русски. Когда Дине исполнилось 19 лет, у нее произошло внезапное пробуждение. Девушка приняла ислам и сама выучила татарский язык. То же самое сделали многие ее друзья.

    А может, религия никуда не исчезала, спрятавшись в глубинах общества и просто ожидая своего часа?

    «Что заставило вас обратиться к вере?» — спросил я ее.

    «Мне было 19 лет, и тогда умер мой отец, — ответила она. — Встал вопрос о том, будем ли мы его хоронить по мусульманским обычаям. В том момент я поняла, что на все есть свое объяснение. Я спросила себя, что я могу сделать для отца после его смерти. А в учении ислама все ясно написано: ты должен давать милостыню бедным, совершить хадж и зарезать козла».

    Многоквартирный дом, где жила Дина, по всей видимости был построен в 1950-х годах. Кирпичные здания, стоящие вдоль узких дорог в окружении деревьев, были старые, видавшие виды, но все равно красивые, какими часто бывают дома из ушедших эпох.

    Мы поднялись вместе с ней на третий этаж, где нас ждал семилетний сын Гиззат, муж и мать Дины. Через какое-то время я сообразил, что это ее второй муж, а первый муж и отец мальчика умер.

    Квартира была маленькая, состоявшая из одной комнаты, где спали взрослые и ребенок, а также из крошечной ванной и узкой кухни. Но внутри было тепло и уютно, и Дина расслабилась и приободрилась, хотя днем она казалась несколько настороженной. Попрощавшись с матерью, которая не осталась на ужин, она отправилась на кухню готовить ужин, а ее муж Дамир Долотказин расстелил на полу в комнате коврик для намаза. Мальчик сел на диван и стал наблюдать за ним.

    Дамиру было около 30. Это был худощавый мужчина с короткими темными волосами и напряженным, но добрым взглядом. Он встал босиком в углу гостиной и начал петь. Комнату заполнила чуждая моему уху музыка, и меня поразило то, как она изменила всю квартиру. Обстановка внезапно стала строгой и торжественной, но на фоне повседневной рутины — Дина, готовящая ужин, ее сын, сидящий на диване, свесив ноги, игрушечный вертолет на книжном шкафу — все казалось живым и настоящим.

    Дамир встал на колени и наклонился вперед. Потом он снова поднялся на ноги и шепотом, едва слышно произнес молитву. Затем он свернул коврик, и атмосфера торжественности исчезла так же внезапно, как и возникла.

    Дина позвала нас из кухни. Она разлила из кастрюли по тарелкам суп с кусками жира, овощей и темного мяса.

    Та напряженность, которую я заметил во взгляде Дамира, сменилась энтузиазмом. Он с удовольствием ел и с готовностью отвечал на мои вопросы.

    «Вы всегда были мусульманином?» — спросил я его.

    «Нет, нет, — ответил мужчина. — Я служил в армии здесь, в Казани. Служил в дивизии охраны, которая охраняла части снабжения. В то время мне было 18 лет, и я был христианином». Один из его сослуживцев был мусульманином, продолжил Дамир, и он научил его тому, что означает ислам. «Я подумал, что это очень сильная религия. В ее учениях все имеет свое объяснение, что делать, как поступать».

    Возникла пауза.

    «Очень вкусно, — сказал я. — А что это за мясо?»

    «Конина», — ответил Дамир.

    Боже.

    Нет, нет и нет.

    Но выбора не было, пришлось продолжить трапезу. Нас пригласили в гости, и было бы невежливо отказываться от еды, которой нас угощали.

    Наверное, Дамир ощутил нашу настороженность, потому что сказал: «Но это была прекрасная лошадь!»

    Мы засмеялись.

    «Что люди на Западе думают о русских?— спросил он. — Неужели там только стереотипы?»

    «Есть и определенные стереотипы, да», — ответил я, откусывая большой кусок мяса и стараясь при этом дышать носом. Этому приему я научился еще в детстве, когда приходилось есть неприятную мне пищу типа копченой пикши или копченой трески.

    «Люди считают нас варварами. Очень жаль. То, что говорят и делают политики, зачастую не имеет никакого отношения к тем из нас, кто здесь живет. Здесь множество хороших и добрых людей, людей душевных. Конечно, есть и плохие. А что касается политики, то ничего не изменилось. Выборы — это просто посмешище».

    После ужина на стол поставили большое блюдо с татарской выпечкой. Дамир рассказал нам, что раньше он очень любил футбол и был болельщиком. Потом он поправил себя. «Ну, вообще-то я любил не футбол. Я любил драться».
    «Так вы были футбольным хулиганом?»

    «Да. Я три года ездил на футбольные матчи и дрался. У меня в те времена были некоторые проблемы с законом. Но у меня уже не осталось там никаких контактов. Теперь я читаю. Я стараюсь прочитывать по 20 книг в год».

    Когда мы поели и почувствовали, что больше в нас не влезет, мы попрощались и начали одеваться в крошечном коридоре. В этот момент ко мне подошел Дамир.

    «Моя сестра погибла в авиакатастрофе в 2013 году», — сказал он.

    «Печально это слышать», — сказал я, не зная, что мне делать с этой информацией.

    Он лишь кивнул, и мы пожали друг другу руки. Я испытывал к нему очень теплые чувства. Он рассказал мне про свою жизнь, и не мог опустить одно из самых важных событий в ней, хотя оно не очень вписывалось в разговор. Последнее, что я увидел, покидая эту квартиру, был стул в гостиной, на котором висел маленький костюм для мальчика, белая рубашка и галстук.

    Когда мы выехали из Казани, перед нами по обе стороны дороги открылись равнинные просторы. В ярких лучах солнечного света сочно желтели и зеленели деревья и кусты. Нас повсюду сопровождала река Казанка, которая то шла вдоль дороги, то уходила вдаль, то разливалась вширь как большое озеро, то сужалась. Но она неизменно блестела и сияла на солнце всевозможными оттенками синего.

    Это был прекрасный и дикий ландшафт, хотя большую часть земли возделывали. Может быть, ощущение дикости природы возникает из-за огромных просторов, подумал я, сидя в нашем крошечном автомобиле. Возможно, нас возбуждает само чувство земного великолепия.

    Через какое-то время мы сделали остановку у придорожного кафе, стоявшего посреди степи. Мы заказали суп на кассе и сели за один из столов. В кафе работали четыре женщины, все в белом, с красными, пылающими щеками. Они сновали взад-вперед между стойкой и кухней, которая находилась сзади.

    Поев, мы спросили одну из официанток, нельзя ли с ней побеседовать. Та неопределенно кивнула и вытерла руки о фартук. Это была молодая женщина около 30 лет. Она сказала нам, что работает здесь временно; кафе входит в ресторанную сеть, и она заменяет здесь заболевшую женщину. Официантка вела себя сдержанно и настороженно, и когда я начал задавать ей вопросы о России, она бросила взгляд на остальных, прежде чем ответить.

    «Сейчас в России лучше, — сказала она. — Экономика развивается, и жизнь у нас улучшается».

    «Да что ты говоришь! — перебил ее стоявший у кассы мужчина, глядя на нас. — Сейчас в России хуже! Все катится вниз! Хуже и хуже!»

    Это был крупный и плотный человек с коротко остриженными волосами и бледным плоским лицом.

    Но говоря это, он улыбался.

    «Никакого прогресса, — пророкотал он низким голосом, а потом уселся за столом в центре зала. Я поблагодарил сдержанную молодую женщину, и та с явным облегчением ретировалась на кухню. А я немного нерешительно подошел к этому водителю грузовика.

    Он посмотрел на меня снизу, держа в руке ложку.

    «Почему вы пишете о России?» — спросил он.

    «В Америке образ России тесно связан с Путиным и с политикой. А мы приехали сюда, чтобы посмотреть, какова здесь настоящая жизнь».

    «Рад познакомиться! — сказал он. — Садитесь!»

    Мужчину звали Сергей. Ему было 44 года, и он возил на своей машине автомобили «Лада» с завода в казанские автосалоны.

    «Мне приходится работать по 16 часов в сутки, чтобы свести концы с концами, — заявил он. — Хочешь жить, приходится работать. В 2004 году я спал по четыре часа в сутки, а остальное время работал. Теперь я работаю сам на себя, так что, по крайней мере, сам себе выбираю маршруты».

    Рассказывая, он смотрел мне прямо в лицо с какой-то искоркой в глазах. Было видно, что за словом он в карман не полезет.

    «Это редкая возможность, встретиться с таким человеком, — сказал он с легкой усмешкой. — Меня однажды ограбили. Хотите, расскажу?»

    Как-то раз вечером 15 лет назад он остановил свою машину в Подмосковье, чтобы сварить чай в кабине. Двери были заперты. Неожиданно стекло справа разлетелось вдребезги, и в кабину полезли двое.

    «К счастью, нож был только у одного из них, — рассказывал Сергей. — Первый открыл дверь, второй забрался внутрь и накинул мне веревку на шею. Я одной рукой отталкивался от него, а второй завел машину, выехал на дорогу и перекрыл ее, чтобы мне пришли на помощь. Тот, кто пытался меня задушить, мешал человеку с ножом. Это меня и спасло. Я сумел открыть дверь и выпрыгнул. А тот парень с ножом ударил меня в спину. У меня до сих пор там шрам».

    «А грузовик они забрали?»

    «Да, конечно. Я просто хотел спастись. Я шел по дороге, но никто не остановился, чтобы помочь мне. Это неудивительно, потому что я был наполовину голый и весь в крови. В отделении милиции никого не было. Потом я зашел в дом, где была вечеринка, я заскочил, схватил какую-то одежду и снова выбежал. Грузовик потом нашли, брошенный и сломанный, а груз нет. А меня арестовали за кражу одежды!»

    Он засмеялся. Его лицо было в постоянном движении. Выражение лица менялось ежеминутно. Я узнал эту особенность: он был рассказчиком.

    По словам Сергея, его дед как-то заявил, что он Романов.

    «Романов?— переспросил я. — Как, из императорской семьи?»

    «Ну да. Я расспрашивал об этом мать, но так и не смог выяснить точно».

    Вот уж повезло, подумал я. Наткнуться на возможного потомка царей в придорожном кафе в самом центре России.

    Сергей начал рассказывать про своего деда.

    «Он был очень сильный», — сказал шофер, кладя кулак на стол. Кулак был огромный.

    «А у него кулак был вдвое больше моего. Как-то раз он пошел поить бычка. День стоял жаркий, ветра не было. Бычка беспокоили мухи, и он все время пытался их отогнать». Сергей поднял голову и помотал ею, чтобы показать, как это делал бычок. «И он головой ударил деда. Дед разозлился и стукнул его кулаком. Бычок упал замертво. Один удар. И все».

    Он сделал паузу, чтобы рассказ отложился в моем сознании, а потом засмеялся.

    «Я верю, что сны реальны».

    «Я тоже», — сказал я.

    «Точно?»

    «Да».

    «В таком случае я расскажу вам свой сон. В том сне я прибавил своему деду год жизни. Я ушел от отца и жил с дедом. Я очень любил его. Как-то ночью мне приснилось, что к нам в дом забрались три человека в черных шляпах и черной одежде. Очень таинственные, немного похожие на грузин. Они прошли мимо меня прямо к деду. Они схватили его, но он не стал сопротивляться, а просто пошел с ними. Я ухватился за него, и нас вывели в темноту. Я не мог его спасти, хотя я тоже сильный. Все было безнадежно. Я начал кричать и вопить. Тогда один мужчина в черном спросил: «Кто это здесь кричит?» Он заметил меня, и затем сказал: «Сколько ему осталось?» «Один год, — ответил другой человек, — за пару добрых дел». И они исчезли.

    Шофер посмотрел на меня.

    «Через неделю деда отвезли в реанимацию, он был в коме. Я сказал, что не надо тратить деньги на врачей, что он поправится. Спустя пять дней дед пришел в себя. И прожил еще ровно год».

    Потом мы стояли на улице и смотрели на Сергея, который шел по стоянке к своему длинному полуприцепу, весь в лучах солнца. Он обернулся, помахал рукой, забрался в кабину, завел ворчливый двигатель, включил передачу и уехал.

    С Россией у меня всегда ассоциировалась та классическая деревня из 19-го века, о которой можно прочесть в русских романах и которую можно увидеть на исторических фотографиях. Я всегда хотел посмотреть на нее в реальной жизни. Кучка деревянных изб, многие некрашеные, деревянные заборы, грядки с овощами, бегающие вокруг куры, тенистая роща неподалеку, лениво текущая река, окруженная бескрайними полями. Много раз во время той поездки я видел в отдалении такие деревни, сначала по пути в тургеневскую усадьбу, а потом вдоль железной дороги, ведущей в Казань. Поэтому в тот день, когда на склоне холма справа от шоссе неожиданно показалась такая деревенька, я свернул на неровную проселочную дорогу, остановил машину и вышел из нее.

    Деревня казалась заброшенной, если не считать одинокую пожилую женщину, которая, наклонившись, работала у себя в огороде. Браун поговорила с ней, и оказалась, что в этой деревне есть старушка, которой 102 года.

    «А мы можем с ней поговорить?» — спросил я.

    Браун задала вопрос женщине, та кивнула и рассказала, куда идти.

    Мы подошли к светло-голубому дому, вокруг которого ходила женщина в платке. В руках она держала большую белую курицу, которая пыталась вырваться.

    Браун заговорила с ней, и в это время мимо пробежал молодой петушок, похотливо гнавшийся за другой наседкой. Погоня закончилась неподалеку взрывом перьев и любовной сценой.

    «Нас зовут в дом», — сказала Браун.

    Я переступил через высокий порог и вошел в дом. Запах там стоял слегка кисловатый и затхлый, но внутри было приятно и тепло. Повсюду были ковры, на полу и на стенах. Возникло такое впечатление, что зашел в пещеру.

    Я сразу понял, что ничего из Достоевского я здесь не увижу.

    Посреди гостиной стояла очень старая женщина. Когда мы вошли, она медленно повернула голову и посмотрела на нас.

    Встретившаяся нам на улице женщина проскочила мимо, подвела старушку к кровати, стоявшей у стены, усадила ее, потом сняла с головы платок, надела свежий и сунула ее ноги в кожаные тапочки.

    Казалось, что она одевает куклу. Но старушка как будто не возражала. Она сидела совершенно неподвижно, положив руки на колени, и смотрела на нас.

    На ней было черное платье с розами. Белый платок был большой. Он не только покрывал ей голову, но и спадал на спину. Звали старушку Минизайтуня Ибятуллина.

    «Она говорит по-татарски, — сказала Браун. — Я ее не понимаю».

    Минизайтуня медленно повернула голову в сторону камеры, когда Аддарио начала ее фотографировать. Ее сын Касым стоял в проеме двери, наблюдал и улыбался. Его жена Альфия достала из комода большую ламинированную фотографию и передала ее старой женщине. Это был снимок солдата, и старушка держала его перед собой.

    На фотографии был муж Минизайтуни, погибший в 1943 году на фронте на Украине. Это был очень красивый человек. Я подумал: наверное, ей кажется очень странным смотреть на него спустя 70 лет. Он на снимке такой молодой и красивый, а ей уже 102 года.

    Но похоже, ничего такого она не думала. Старушка сидела гордо и держала в руках фотографию мужа.

    Наверняка, для ее сына это тоже несколько странно. Ему 80 лет, то есть, он вдвое старше своего отца на момент его гибели.

    Касым прожил в этой деревне всю свою жизнь. При Советском Союзе здесь был колхоз. Он рассказал нам, что работал плотником. Его мать тоже всю жизнь работала.

    Старушка сказала что-то тихим голосом, и сын наклонился к ней.

    «Она говорит, что теперь уже слишком стара, и работать не может, — объяснил Касым. — У нее нет сил для этого».

    «А чем она занималась?»

    «Работала в колхозе. Доила коров, выполняла другую тяжелую работу».

    В комнату вошла Альфия и пригласила нас к столу. Пока мы были в доме, она пекла. На столе стоял поднос с теплым плоским хлебом и несколько видов варенья. Стульев было только два, и все мы рассесться не могли. Жена налила чай, муж положил на стол большой пакет с твердыми конфетами, и когда я потянулся к ним, он взял три штуки и положил их рядом с моей тарелкой.

    Из гостиной раздалось мягкое и медленное шарканье ног.

    «Бабушка идет!» — сказала Альфия. Спустя несколько секунд в дверях показалась Минизайтуня. Сын проводил ее к другой кровати, она села и стала наблюдать, как мы едим.

    Минизайтуня Ибятуллина родилась в 1915 году. Россия тогда была монархией, и страной правил Николай II. Поэтому она застала царизм, революцию, подъем и падение Советского Союза, а теперь и новую Россию.

    Альфия положила нам в пакет немного свежего хлеба, Касым сунул туда же конфеты, а потом каждому из нас подарили небольшой платок с вышивкой. Даже у Минизайтуни были для нас подарки: кусок мыла для Браун, шарфы для Аддарио и для меня.

    «Все люди, с которыми я росла, уже умерли, — сказала она со своего места на кровати, когда мы поднялись, чтобы уйти. — Никого не осталось».

    Я никогда не смотрю человеку прямо в глаза дольше пары секунд. Я не хочу ни во что вторгаться, и наверное, не желаю, чтобы другие вторгались в мой мир. Но когда в тот день я распрощался со всеми и стоял, глядя на нее, а она смотрела на меня, я подумал, что не должен отводить взгляд, что мне следует смотреть ей в глаза. Эти глаза видели мир во времена царей, а после этого еще целый век смотрели на мир.

    Мы смотрели друг на друга долго. Сначала она казалась несколько удивленной, как будто не понимала, что я такое задумал, но потом она начала медленно улыбаться. Это была такая чудесная улыбка, что когда мы мгновение спустя вышли из дома, на глаза мне навернулись слезы.
    В последний день нашей поездки в Екатеринбург дорога заняла у нас 15 часов. В конце путешествия, когда мы были посреди густого леса и в часе езды от города, я съехал на боковую дорогу, остановился у реки и закурил, стоя под звездным небом неподалеку от лесопилки, как мне показалось. Аддарио и Браун спали, а я думал о том, что нас ждет утром. Расстрел царя и его семьи в том подвале Екатеринбурга стало событием чрезвычайной важности, своего рода повторением Французской революции. Но для Ленина это было также глубоко личное дело. Наверняка он, бродя в 17-летнем возрасте по Казани, испытывал огромную ненависть к царю, казнившему его брата. Поэтому нетрудно представить, что такая персональная ненависть сделала его еще более непреклонным и жестким. После революции 1917 года, когда он взял на себя обязанности руководителя государства вместо царя, который к тому времени уже был в заключении, он наверняка думал о своем брате и о том, как отомстить за него. И сделать то, что однажды попытался сделать брат: убить царя.

    В отдалении посреди деревьев замелькал свет фар. Я проследил за машиной глазами. Она приближалась. Когда ее фары осветили нашу машину, к которой я прислонился, у меня возникла смутная тревога. Я слышал рассказы о грабежах и разбоях в близлежащих селах. Но кто бы это ни был, проехал мимо нас. Я растоптал окурок, залез в машину и снова выехал на шоссе. Наверное, просто заскучавшие подростки решили покататься, подумал я. И их можно было понять, потому что там ничего не было, кроме деревьев и воды.

    На следующий день в Екатеринбурге мы проехали мимо большой толпы, собравшейся на площади. Люди несли флаги и кричали. Проезжая, мы все оглянулись.

    «Что это за протест?» — спросила Аддарио.

    «Сегодня по всей стране демонстрации, — сказала Браун. — В поддержку арестованного лидера оппозиции Алексея Навального. Сегодня у Путина день рождения».

    «Вот как?» — спросил я, но уже спустя мгновение забыл про демонстрацию, потому что мы подъезжали к Храму на Крови. Он стоит как раз на том месте, где завершилась история легендарного царя. И там происходило нечто такое, что для меня было из разряда легенд. Там шла настоящая православная церковная служба, которая для меня была освещена особым светом благодаря всем этим прочитанным мною русским романам, и не в последнюю очередь работам Достоевского. То был жертвенный свет сострадания, ассоциирующийся не только с возвышенными и богатыми, но и с униженными и бедными. В книгах Достоевского в этом свете есть нечто нездоровое, какое-то исступленное и выматывающее качество, которое я всегда считал типично русским. Я точно нигде больше не видел ничего подобного.

    Мы выбрались из машины и стояли под дождем, глядя на храм.

    Я сразу понял, что не смогу реализовать никаких видений Достоевского. Храм был построен в традиционном стиле, с многочисленными сверкающими куполами, но он явно был совершенно новый. Когда я смотрел на него, у меня возникло то же самое странное чувство, которое я когда-то испытал в Старом городе в Варшаве. В годы Второй мировой войны все здания там были разрушены (а многим из них были сотни лет), и на их месте поставили новехонькие копии. Это был какой-то глюк во времени. Старое не было старым, а новое не было новым. Так где же мы оказались?

    Как гласит история, ночью 16 июля 1918 года царскую семью разбудили, и им было сказано, что их повезут в более безопасное место. Они вышли из своих комнат, и их попросили спуститься в подвал. Эти люди понятия не имели, что с ними произойдет дальше, пока не увидели нацеленные на них пистолеты. Составившие расстрельную команду революционеры не были профессионалами, и вдобавок к этому, некоторые были пьяны. Они стреляли наугад, не прицельно, по полу лилась кровь, подвал заволокло густым дымом. Там наверняка раздавались крики, была полная неразбериха, некоторые члены царской семьи истекали кровью, лежа на полу, но были живы, пока их не добили выстрелами в упор. Затем убийцы вывезли тела из города и попытались сделать лица жертв неузнаваемыми при помощи кислоты, после чего их сбросили в ствол шахты. Спустя несколько дней трупы снова подняли, отвезли в ближайший лес и там закопали.

    Дом исчез, подвал исчез, кровь и тела тоже исчезли. Но Романовы не исчезли. Они вернулись в Храм на Крови как символ. Те ужасные и кровавые минуты, а также все то, что они олицетворяли, приобрело теперь форму реликвии, обещавшей прямо противоположное: дальновидность, структуру, гармонию, равновесие.

    У входа в церковь стояла скульптура всей семьи Романовых, изготовленная в том же самом стиле героического реализма, в котором советские художники изображали рабочих 1920-х и 1930-х годов. Внутри храма висели иконы, на которых Николай II был изображен в манере Средневековья. Почти во всем в церкви присутствовало временное искажение. Ритуал и повторы во время службы полностью устранили время, связав его под сводами храма с временем божественным, которое вечно, неподвластно жизни и смерти, которое всегда есть и длится бесконечно. Царя и его семью ввели в этот зал, а история, с которой они были связаны, бесследно исчезла. Тем не менее, Ленин существовал в аналогичном пространстве. Забальзамированный, он лежал в мавзолее на Красной площади, его тело было реально и привязано ко времени. Но ничто в его теле не связывало его с тем временем, когда он властвовал. Он тоже был одновременно во времени и вне его.

    История — это кошмар, от которого я пытаюсь пробудиться, писал Джойс. Нигде эти слова так не соответствуют действительности, как в России.

    На следующее утро я сидел в аэропорту Екатеринбурга и ждал свой рейс в Москву, просматривая новости на своем смартфоне. Во всех крупных городах накануне прошли демонстрации против Путина и его правительства. Особо была отмечена демонстрация в Екатеринбурге, которую мы видели по пути в храм, потому что на ней полиция задержала 24 человека.

    Моей первой мыслью было: почему я там не присутствовал, ведь это как раз то место, где все происходило. Я должен был пойти и увидеть все, чтобы в лучшем виде представить картину современной России.

    А потом я подумал: нет.

    Рассказы всегда объединяли Россию, но от рассказов, сплачивающих народы других стран, их отличает авторитарный характер самого повествования. Один рассказ самый главный и первостепенный, а все, что отклоняется от него, под запретом. Так было при царях, которые подвергали цензуре книги и газеты; так было и при Ленине. И то же самое существует сегодня: репортеров в России регулярно бросают за решетку, а иногда просто убивают.

    И тем не менее, альтернативные рассказы, которые неприятны и не нужны властям, которые повествуют о злоупотреблении властью и об угнетении, о жизни при диктатуре, где нет надежды на будущее — они тоже стали стандартными.

    Днем ранее зарубежные газеты писали о демонстрациях в России, и эти рассказы подтверждали и усиливали общую повествовательную линию о живущем в тоталитарном государстве угнетенном народе. Но за этой действительностью была другая действительность. Три веселые женщины в поезде, молодая казанская пара Дина и Дамир, готовящиеся стать родителями, водитель Сергей, очень старая женщина в деревне и ухаживающая за ней пожилая пара. Какая история о России может объединить их всех, не принижая при этом уникальность каждого?

    Это могли сделать рассказы Тургенева. Их герои ни к чему не ведут, кроме себя самих. Но мир как таковой не может существовать без своего двойника, без того мира, каким мы хотим его видеть. Угнетатель Ленин всю жизнь читал Тургенева, да и Владимир Путин в интервью в 2011 году признался в любви к запискам охотника, когда сказал: «Главный герой — просто, но очень образно и с большим участием рассказывает о людях, с которыми он встречался во время охоты, об их судьбах. Это, скорее, зарисовки провинциальной России середины XIX века, которые дают пищу для размышлений и заставляют по-новому взглянуть на нашу страну, ее традиции, ментальность народа».

    Сидя вечером в гостиничном баре в Москве, я познакомился с 36-летним писателем и журналистом Сергеем Лебедевым, который в последнее время стал активистом гражданского общества. Мне было любопытно узнать как о самом этом человеке, так и о его работах. А еще я был заинтригован биографией его семьи и тем, как он знал историю своей страны. Мне было известно, что Лебедев родился в 1981 году, так что часть детства он провел в Советском Союзе, а молодость — в хаотичные годы после его распада. Я также знал, что сначала он был геологом.

    «Я родился в классической советской семье, — сказал он, когда мы сели за стол у окна, выходившего на улицу. — Мои родители были оба геологи, и они принадлежали к советской интеллигенции».

    Это был невысокий и плотный человек со щетиной на лице. В нем не было ничего неукротимого и несгибаемого, что могло вызвать мысли о звере, который ни за что не выпустит добычу, если вцепится в нее своими зубами. Книги Лебедева — об истории, и она тенью лежит на всем, что он пишет. Такая интенсивность ее присутствия говорит о том, что заложенные в ней конфликты и противоречия до сих пор не разрешены, до сих пор влияют на российское общество — пусть неясно, но вполне осязаемо.

    Лебедев рассказал мне, что в его детстве все было организовано так, чтобы скрыть от него некоторые детали прошлого. Например, его прадед был офицером в царской армии, но потом перешел на сторону красных. Но согласно семейной версии событий, он всегда носил красноармейскую фуражку со звездой, как будто родился в 1917 году, а до этого ничего не было.

    «Для меня это было нормально, — сказал он. — Жить в неполном мире. Жить в мире с множеством дыр. Со всеми этими вопросами, которые ни в коем случае нельзя задавать».

    Улицу снаружи освещали лучи заходящего октябрьского солнца. В этот воскресный вечер по городу прогуливалось множество людей. У многих из них такие же истории, как у Лебедева, подумал я. В человеке есть механизм, не дающий ему говорить о плохих воспоминаниях и мешающий ему вспоминать неприятное прошлое. Но тайны формируют специфическую версию действительности, в которой отдельные кусочки должны быть сложены особым образом и прилегать друг к другу так плотно, что если изменить местоположение хотя бы одного из них, рассыплется вся картина. Наше самосознание формируется под влиянием рассказов о нашей собственной истории, об истории нашей семьи, об истории нашего народа или нашей страны. Что происходит, если один из этих формирующих самосознание рассказов не подходит? Внезапно вы становитесь не тем, кем себя считали. И кто же вы тогда?

    Я спросил его, какая повествовательная линия действует в России сейчас.

    «Это очень странно, — ответил он. — Прежде всего, важно понять, что у властей нет единой и цельной идеологии. Они используют самые разные элементы из самых разных областей. Если это дает результат, они берут его на вооружение. Им нужна дымовая завеса, скрывающая то обстоятельство, что они просто кучка клептократов. Возьмем в качестве примера название партии «Единая Россия». Эти слова, «единая Россия», были лозунгом контрреволюционеров, который был выдуман как ответ Ленину и большевикам, хотевим создать новые республики с самоуправлением. Сегодня власть строит государство, основанное на ностальгии по советским временам, но она без малейших угрызений совести присвоила лозунг оппозиции. И в этом нет ни малейших противоречий».

    Лебедев продолжил: «С каждым годом они пытаются принизить значение 1917 года. Они поступают таким образом, потому что в их идеальной версии событий никакой революции не было! Они пытаются создать нерушимую связь между царями и сталинской Россией. Согласно сегодняшней сюжетной линии, зарубежные шпионы и изменники сто лет назад спровоцировали нас на междоусобное убийство. И больше такого не должно произойти. Поэтому мы должны держаться вместе, поэтому все мы должны идти за путинским знаменем, поэтому мы должны запретить любую оппозицию, поэтому мы даже должны пожертвовать своими гражданскими правами, ибо такое больше не должно повториться. Примерно так».

    Потом мы решили прогуляться в сторону Кремля. Улицы были полны людей, небо было ярко-голубое, а солнечные лучи беспрепятственно падали на город. Они ярко отсвечивали от окон и капотов автомашин, мягче и насыщеннее освещали витрины магазинов, стены, дороги и тротуары, но у них неизменно был некий огненный оттенок.

    Лебедев провел меня мимо Большого театра, показывая и объясняя все по пути. У сквера перед величественным фасадом театра в стиле неоклассицизма стояло несколько полицейских автобусов, а рядом с ними находились полицейские с собаками.

    «ОМОН, — сказал Лебедев. — Здесь вчера были демонстрации, поэтому они встревожились и хотят, чтобы ничего подобного не произошло».

    Толпы народа бродили мимо прилавков с богатым выбором еды и напитков. Люди улыбались и смеялись, настроение было приподнятое, вокруг взрослых сновали детишки, солнце освещало их лица, а сзади нас на фоне яркого голубого неба возвышались башни Кремля.

    «Это праздник урожая, — сказал Лебедев. — Это так похоже на Путина и на его правительство. Они тратят деньги на неполитические мероприятия и на массовые зрелища типа этого. Здесь все про тыквы! Они пытаются изобретать новые традиции, а этот праздник должен показать богатства России».

    Мы продолжили прогулку и вышли на площадь Революции, которую при царях называли Воскресенской. «Как вы видите, здесь нет никаких следов революции, — сказал Лебедев. — Ее столетие практически никак не празднуют, и конечно, нет никаких дискуссий о насилии, о жестокостях. Но если вы хотите понять, что происходило в нашей стране в 1920-е и 1930-е годы, вы не можете игнорировать зверства и ужасы пятилетнего периода с 1917 по 1921 годы. Вы не сможете понять, почему люди с такой готовностью убивали друг друга. В России шла своего рода война за память, за то, что надо помнить, а что следует забыть. История сегодня — это сплошные символы, а не идеи о взаимном прощении и примирении».

    «Но погодите, сейчас вы увидите», — сказал он, указывая на вход в метро. Мы ступили на длинный и крутой эскалатор, и он повез нас в подземелье, в котором, казалось, остановилось время.

    На постаментах вдоль стен стояли огромные героического вида статуи. Там были люди с винтовками и пулеметными лентами — революционеры. Потом пошли статуи простых людей, мужчин и женщин, молодых и старых, крестьян, рыбаков, рабочих. Вся эта завораживающая и изысканная экспозиция заканчивалась ребенком, которого поднимают вверх. Это символ будущего.

    В этом было так много надежды и веры. Даже знание того, что это пропаганда, уже не имело никакого значения, потому что это было видение жизни, страны, будущего. И здесь не было ничего недостоверного, а было только прекрасное.

    Это тоже была революция, мечта о лучшей жизни для всех. Все искусство тех времен несет в себе такую же энергию, почти безудержный оптимизм, ощущение того, что именно здесь все начинается. Женщины в авангарде вместе с мужчинами, без какого-то подчеркнутого различия по половому признаку. Они там сами по себе и по праву. Художники тогда экспериментировали; то было время Маяковского, Эйзенштейна, Кандинского. А еще это было время убийств, насилия, жестокости, голода, нужды и лишений, в котором постепенно возникла и окостенела система, закрытая для мира, попавшая в западню собственных истин. Эта станция метро была самым красивым местом из всех, какие я видел в России, но эту красоту нельзя было ни для чего использовать, потому что она была опутана идеями о действительности, в которую уже никто не верил, и которую по этой причине нельзя было реализовать на практике.

    Но это не было ложью. Статуя царя возле Храма на Крови была ложью, потому что она изменяла прошлое. А эти статуи должны были изменить будущее. То, что это будущее так и не пришло, не превращало подземное зрелище в неправду. Оно просто стало прекрасным, но несбыточным. На свете нет почти ничего прекраснее несбывшейся надежды.

Просмотр 1 сообщения - с 1 по 1 (всего 1)

Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.