Труд — нездоровое явление

МОЛОТ Форумы Общество Труд — нездоровое явление

В этой теме 2 ответа, 3 участника, последнее обновление  Arc 4 мес., 1 неделя назад.

Просмотр 3 сообщений - с 1 по 3 (из 3 всего)
  • Автор
    Сообщения
  • #3920

    Argonaft
    Участник

    Интервью с философом и культурологом Анджеем Шагаем.

    Михал Плочиньский (Michał Płociński)

    Rzeczpospolita: Мы работаем, чтобы жить, или живем, чтобы работать?

    Анджей Шагай (Andrzej Szahaj): В зависимости от культурного контекста и исторического этапа подход людей к работе сильно менялся. Если ограничиться западной культурой, можно увидеть, как этот подход трансформировался с течением времени. Сейчас мы воспринимаем работу совсем не так, как жители Древних Афин или даже наши предки, жившие несколько столетий назад. Однако примерно с того момента, когда сформировался капитализм, труд в западном мире начал занимать то место, какое он занимает сейчас.

    — Эти перемены были связаны с промышленной революцией?

    — С целым рядом факторов, которые создали ту действительность, в которой мы живем. Прежде всего на арену истории вышла буржуазия с ее культом труда. Также произошли перемены мировоззренческого толка. С одной стороны, это были религиозные идеи, возникавшие в первую очередь в протестантских кругах, о чем писал в своей книге «Протестантская этика и дух капитализма» Макс Вебер (Max Weber). С другой — расцветала философия Просвещения. Это либерализм, светская мещанская мораль, которые ставят труд в центр жизни человека.

    Общими для новых концепций выступали две идеи: одобрение труда и порицание лени, праздности. Благодаря этому начал формироваться культ труда. Он был, конечно, очень выгоден для зарождавшегося капитализма, который бы не смог развиваться без напряженного интенсивного труда практически всего общества. Важен был также дисциплинирующий аспект работы. Одним словом, новые доктрины наполняли тяжелый труд идеологической мотивацией, а новая общественно-экономическая система использовала и укрепляла этот культ. Все эти факторы способствовали тому, что примерно в середине XIX века родился современный подход к работе: она стала необычайно важным, даже основополагающим элементом человеческой жизни как в индивидуальном, так и в общественном плане. Упомянутая промышленная революция привела к ситуации, в которой жизнь стала представляться одной большой фабрикой, а общество — коллективом рабочих.

    — Что конкретно это все означает?

    — Работа стала самым важным фактором, который формирует человека. Во-первых, она отнимает у нас больше всего времени, во-вторых, что самое важное, задает нам планку ценностей и наполняет жизнь смыслом. Процесс подчинения существования работе развивался постепенно, его апогей мы наблюдаем в последние десятилетия. Западная цивилизация помешана на труде.

    Он постепенно отодвинул на второй план всю другую человеческую деятельность, подходы к пониманию мира и самого себя. Он стал центром человеческой жизни и фундаментом функционирования системы, которая из-за своей зацикленности на эффективности привела к ситуации, когда для многих людей ничто помимо работы не имеет и не может иметь ценности. Им приходится работать все больше и все интенсивнее.

    — Не только капитализм ставил труд во главу угла. Коммунизм, пожалуй, был еще сильнее одержим трудовым народом, социальным продвижением посредством труда, нормами, производственными планами.

    — Разумеется. Зацикленность на труде — это отличительная черта не конкретного строя, а в целом — эпохи, сформировавшейся в XIX веке. Труд занял свое место благодаря факторам, которые появились раньше, чем эти системы государственного устройства. Проблема в том, что в определенный момент, уже в XX веке, нас стали вынуждать работать все интенсивнее, мы забыли о мотивации, о том, зачем мы вообще трудимся. Мы отринули размышления философского, мировоззренческого, религиозного характера, которые отвечали на вопрос, чему служит работа. Мы работаем все больше, но все меньше понимаем, зачем.

    — Значит, мы все же живем ради работы…

    — Да, но это относительно новое явление, которое характерно в основном для западного мира, да и то не всего. Во многих культурах люди до сих пор работают ровно столько, сколько нужно, чтобы прокормить себя, а остальное время посвящают… жизни. В индивидуальном аспекте труд стал основой самоуважения, чувства человеческого достоинства, всех процессов самореализации, более того, он зачастую определяет смысл нашего существования. В свою очередь, в общественном плане он выступает важным элементом, который формирует социальные связи. Благодаря работе появляются разные группы, зарождается чувство солидарности между людьми, формируются общества. Стоит отметить, что общественный аспект труда присутствовал в нашей культуре уже раньше, задолго до современности. Труд служил основой для формирования общностей уже в средневековье, в XIX веке эти процессы лишь усилились. На этой почве родилось сильное классовое, профессиональное самосознание.

    — Сосредоточимся на самосознании конкретного человека. Откуда берется то, что социологи называют аксиологическим аспектом труда? Значит ли это, что в зависимости от того, какой работой занимается человек, он по-разному смотрит на моральные вопросы, в разной мере ценит свободу или безопасность? Действительно ли работа обуславливает наши ценности?

    — Труд не определяет наше восприятие мира на 100%, однако, он, несомненно, стал невероятно важным элементом формирования самосознания, восприятия самого себя. Моральный аспект выглядит так: хорошо выполненная работа наполняет человека уважением к самому себе, а это очень важно. Проблема в том, что этот моральный аспект в последние годы ослабевает. Сейчас мы работаем практически только ради денег: это единственная цель наших усилий.

    В этом контексте начали говорить о крайней коммодификации труда. Лишившись всех существенных моральных аспектов, он стал просто товаром на рынке. Этот процесс можно назвать моральным разложением труда. Тема человеческого достоинства исчезла. Человеку все меньше хочется выполнять свою работу хорошо, поскольку материального стимула для него слишком мало. Происходит отчуждение труда: мы чувствуем, что наша работа — это нечто чуждое, нам тяжело ее выносить, тем более что трудовой процесс часто связан с унижением, низким заработком, стрессом.

    — Один популярный интернет-мем гласит: дело не в том, что мы не любим понедельников, мы просто не любим свою работу.

    — В психологическом плане процесс отчуждения проявляется именно в отвращении, даже ненависти к работе. Кажется, что это явление усиливается, становится все более распространенным, хотя исторических данных на эту тему нет. Мы знаем, однако, что сейчас примерно две трети поляков не любят свою работу, значит, они отчуждены от того, чем занимаются. В этом нет ничего удивительного, раз работа не дает в прямом смысле ничего, кроме материальных стимулов, а иногда даже чего-то лишает: собственного достоинства, ощущения справедливости, уважения к самому себе. В коммодифицированной действительности мы сами становимся товаром, который эксплуатируют, пока он не придет в негодность, а потом выбрасывают.

    Мы начинаем воспринимать себя, как товар на рынке, отказываясь от собственной идентичности и управляя собой, как предприятием. Мы забываем, что человек — это нечто большее, чем работник и потребитель. Одновременно система требует, чтобы человек выкладывался полностью. Это уже не те времена, когда на рынке труда можно было продать лишь часть самого себя, новый тип капитализма хочет, чтобы сотрудник посвящал работе все свои мысли, эмоции, время. Грань между работой и отдыхом стирается, поскольку система видит в людях только работников, а не многогранных существ.

    — Проясним: вы говорите, что раньше человек отдавал работе, которая служила его формированию, лишь часть себя, а сейчас, хотя труд не дает ему ничего кроме денег, он вынужден отдаваться ей целиком?

    — Конечно, есть разные профессии, компании и корпорации, так что не все занимаются делом, которое удовлетворяет лишь материальные потребности. Но если взглянуть на ситуацию в целом, можно сказать, что негативные процессы, о которых мы говорим, углубляются. Вместе с тем работа, которая кажется нам все более чуждой, становится все более утомительной. Требования, которые предъявляют к работникам, становятся практически невыполнимыми. От человека требуют, чтобы он вкладывал в работу всего себя 24 часа в сутки, ведь зачастую интеллектуальный труд (типичное занятие для современного строя, который часто называют «когнитивным капитализмом») требует подключения всех эмоций, а одновременно постоянно оказывает психическое давление. Поэтому мы стали свидетелями мировой эпидемии профессионального выгорания, депрессии, зависимости от психотропных веществ. Многие из нас не могут справиться с этим давлением. Следует упомянуть также о том, что физический труд, который плохо оплачивается и презирается в обществе, до сих пор остается изматывающим.

    — Появляются, однако, модели гибкого трудоустройства. Звучат мнения, что в будущем мы будем утром развозить людей «Убером», днем печь пиццу в ресторане, а вечером отвечать на звонки в колл-центре.

    — Вопрос в том, сколько гибкости мы способны вынести. Человек не может быть гибким всю свою жизнь. В какие-то периоды мы, вероятно, готовы примириться с отсутствием стабильности, неуверенностью в завтрашнем дне и постоянными переменами, но если такой этап затягивается, это разрушает психику. Человеку нужна безопасность. Культ гибкости, который характерен для когнитивного капитализма, уже достиг пределов человеческой выносливости, в каком-то смысле докатился до абсурда. Все это зашло слишком далеко. Я боюсь, что нам придется все дороже расплачиваться (в общественном и психологическом плане) за такой подход к труду. В долгосрочной перспективе это никому не выгодно.

    Поэтому можно выдвинуть тезис, что современный труд стал нездоровым явлением и даже больше: этот выродившийся труд сам превратился в болезнь, которая начинает терзать человечество. Чтобы поставить заслон этим разрушительным процессам и решить, что делать дальше, понадобится масса усилий со стороны интеллектуалов, политиков и представителей мира бизнеса.

    — В каком-то смысле нас может успокаивать роботизация и автоматизация, то есть возможность передать машинам и компьютерам большую часть той тяжелой и утомительной работы, которой занимаются люди.

    — Это довольно сложная проблема. Общественные науки рассматривают несколько возможных сценариев дальнейшего развития мира труда. Конечно, появляются пророчества, что скоро никакой работы не будет: все за нас смогут делать роботы. Многие эксперты напоминают, что в этих опасениях не ничего нового. Мы уже полтора века боимся, что технический и технологический прогресс лишат нас работы, но последствия появления новых изобретений были всегда одними и теми же: какие-то профессии исчезали, какие-то появлялись. Отмечу, что в последние несколько десятилетий прогресс привел, скорее, к увеличению объема труда, а не к его сокращению. Таков парадокс.

    — Значит, работы становится все больше?

    — Другие ученые утверждают, что в технологическом развитии произошли качественные изменения, и на этот раз подавляющая часть населения на самом деле лишится возможности работать. Появляется вопрос, как подготовиться к этому совершенно новому историческому вызову. Если такой перелом на самом деле произойдет, сильнее всего он затронет развитые страны, то есть Запад. Сейчас сложно представить, какие психологические и социальные последствия он принесет.

    Здесь снова вырисовывается несколько сценариев. Карл Маркс говорил, что работа — это по своей сути проклятие, поэтому, когда мир достигнет такого уровня развития, при котором людям не придется работать, они смогут наконец развить в себе свои лучшие качества. Они не станут лениться или скучать, а будут духовно развиваться, работая на самих себя: совершенствовать таланты, способности и так далее.

    — Пустые мечты…

    — Да, многие изначально понимали, что это утопия. Другие сценарии выглядят более пессимистично. Многие из них предполагают, что если лишить людей возможности работать, человечество ждет моральный упадок. Оно вступит в эпоху, которую будут определять отсутствие смысла, пустота, скука, способствующие нарастанию агрессии. Некоторые ученые говорят, что лишившись труда, человек начнет заполнять время простыми развлечениями, каким-нибудь бегством от действительности, например, в виртуальный мир. Возможно, люди вообще не захотят покидать виртуальную реальность, потому что к этому не будет стимула.

    Может сложиться очень сложная ситуация, ведь кто-то наверняка продолжит работать, обслуживая все эти автоматизированные процессы. Эти люди получат особый социальный статус, зародится новая классовая система.

    — Появятся работающие счастливцы и низшая каста, лишенная работы.

    — Да, работающие элиты и массы, которым нужно чем-то занять свободное время, ведь, скорее всего, это не будут герои утопии Маркса, которые начнут заниматься искусством или устраивать научные диспуты. Элитам придется организовать их жизнь, так что у государства возникнет новая функция. Возможно, ситуация будет напоминать Древний Рим, где людям старались предоставить развлечения, чтобы они не устроили бунт. Сложно представить, как это будет выглядеть в наше время, и к чему приведет человечество. Но, осмелюсь предположить, что, скорее всего, условия не будут располагать к расцвету лучших человеческих качеств. Так что стоит не предаваться мечтаниям о жизни без труда, а подумать, как разделить труд на всех, оздоровить его и сделать вновь явлением, которое обладает глубоким нематериальным смыслом.

    #3923

    burguy
    Участник

    Якуб Маймурек (Jakub Majmurek)

    «Я никогда не буду работать», — эти слова, по легенде, написал юный Ги Дебор (Guy Debord) — самозваный гениальный стратег антиавторитарных левых, лидер Ситуационистского интернационала и автор «Общества спектакля» — на стене какого-то дома, приехав из провинции в Париж. Дебор, один из самых незаурядных персонажей XX века, считал, что истинное освобождение человека должно быть связано с освобождением от труда. С победой над трудом как изолированной сферы жизни, области принуждения, контроля и экономической необходимости. Эта идея с самого начала сопровождала общественные движения, которые появлялись в рамках сопротивления господствующему капиталистическому укладу, однако никогда не принадлежала к основному течению, которое, скорее, делало акцент на значении труда для общества и индивидуума, на связанном с работой достоинстве, «праве на труд», необходимости преодоления его отчуждения. Однако было и другое, более скромное течение, которое зачастую шло подземным руслом. Оно понимало работу как проблему, которую нужно решить, чтобы освободить человека. Зачем? Чтобы человек мог реализовать себя вне сферы утилитарного и дисциплинарного уклада труда: в развлечениях, свободной игре, творчестве, дружбе, любви.

    Утраченное сокровище otium

    Вернемся, однако, вначале на несколько шагов назад в историю. Если присмотреться к античной философии, можно обнаружить, что она удивительно мало интересовалась трудом, будто видя в нем лишь скучную, приземленную и недостойную внимания основу существования общества, вынося все самое интересное, осмысленное и придающее человеку истинное достоинство за ее пределы.

    Для греков этой достойной внимания сферой была в первую очередь стихия Агона, вписывающаяся в рамки спорта, соперничества, воплощающаяся в собраниях граждан, политическом процессе, в борьбе в гимнасиях и на олимпийских играх, в соревнованиях поэтов и скульпторов, наконец, в философских спорах. В свою очередь, для римлян этой особенно возвышенной сферой был не труд, а война (bellum), которая позволила воинственной республике покорить весь античный средиземноморский мир, и публичная служба.

    Помимо войны римляне ценили еще одну вещь, которую они называли otium. Под этим термином скрывается свободное время, которое человек использует для себя и круга избранных друзей. Время, в котором нет ни спешки, ни элементов какого-либо принуждения, в которое можно пировать, пить вино, вести диспуты, читать, гулять, проводить время с любовницей или любовником. Сделать что-то для себя, но не как «инвестицию», которая потом к нам «вернется» в общественной деятельности или, говоря современными категориями, «на рынке труда».

    Разумеется, в культе Агона, общественной деятельности, bellum и otium можно без труда увидеть идеологию рабовладельческого общества, в котором даже яростные споры между богатой и свободной беднотой были на самом деле спорами между двумя общественными слоями непродуктивного класса. За otium каждого свободного и относительно состоятельного гражданина стоял труд подневольных людей.

    Но стоит ли отказываться от этого термина из-за его генеалогии? Не является ли требование обладания свободным от принуждения временем, принадлежащим мне и избранному кругу моих друзей и других близких людей, тем, за демократизацию чего стоит бороться, и тем, чего не может обеспечить нам нынешняя общественно-политическая система, несмотря на поразительный рост производительных сил, сделавший ненужной труд рабов?

    Творивший больше 100 лет назад Фридрих Ницше указывал, что утрата понятия otium — это один из самых больных вопросов XIX века. Человек той эпохи лишился способности переживать свободное время как в полной мере свободное. Его присвоил себе труд: оно перестало принадлежать человеку, превратившись в период восстановления рабочих сил, отдыхом, который органично включен в трудовой ритм.

    Сейчас эти процессы зашли еще дальше. Нам (по крайней мере, тому общественному классу, из которого происходит большинство читателей Krytyka Polityczna) сложно не воспринимать свободное время, как «инвестицию» (в новые навыки, здоровье и т.д.), которая должна вернуться к нам сторицей. Мы не умеем спокойно заниматься тем, что не найдет в воображаемом будущем полезного, утилитарного приложения к реальности.

    Кроме того otium «поглотила» семья. Свободное время отождествляется с временем «для семьи», тогда как семья — это сфера необходимости, репродуктивного труда, который должен выполняться для блага общества, сфера случайных и вынужденных связей, базирующаяся на факте рождения. В этом смысле семья не совместима с otium, который является областью свободы и свободных связей между равными людьми, принимающих совместное решение сесть к столу, разделить ложе, выйти на прогулку или обсудить кинофильм.

    Труд — нарциссизм мещанства

    Когда произошел сдвиг, наделивший ценностью работу, а не otium или общественную деятельность? Одновременно с победой современного мещанства. Если нарциссизм аристократии опирался на понятия не требующего доказательств превосходства, мужества, рыцарства и связанной с ними службы (господину, монархии, государству), то нарциссизм мещанства — это нарциссизм работы и связанных с ней понятий — «достижение», «успех», «профессиональный этос» и т.д.

    Мещанин хочет иметь право на власть благодаря своему труду, который содержит общество и обеспечивает его развитие, и становится тем, что не столько ставит мещанство выше других слоев общества, сколько делает его представителем общественной целостности. Эту идею можно встретить в одном из важнейших текстов Французской революции — брошюре Сийеса (Emmanuel Joseph Sieyès) «Что такое третье сословие?». Вынесенное в заглавие понятие определятся там в первую очередь через труд: благодаря ему это сословие способно внести организацию в жизнь всего общества, поддерживая его и обеспечивая его существование. Разумеется, говоря о третьем сословии, Сиейес имеет в виду ту его часть, которая способна организовывать и направлять общий процесс общественного производства и в духе своих интересов подчинять себе другие группы. Черпая в работе право на собственное достоинство и власть, мещанство привело к невиданному прежде в истории освобождению творческих сил, человеческой энергии, за что так хвалил этот класс в своем «Манифесте» Маркс.

    Работа и рабство

    Однако в мещанском мире понимание работы и ее осмысление также не были однозначными. Взять хотя бы гегелевскую диалектику господина и раба, изложенную во время наполеоновских войн, окончательно закрепивших порядки Французской революции. У Гегеля человеческое самосознание рождается всегда в двух формах: господина и раба, которые проявляют себя в непрекращающейся на первый взгляд борьбе, где одна из сторон уступает перед страхом смерти. Выигрывающий субъект, который не боится смерти, становится господином, а проигрывающий — рабом. Господин не убивает непокорного раба, но заставляет работать на себя, а сам освобождается от труда.

    В этой схеме работа оказывается чем-то вроде отложенной, поэтапной смерти, сближаясь в этом качестве с пыткой (которую тоже можно определить, как медленное умерщвление). Впрочем, в романских языках слово работа (французское travail, испанское trabajo) имеют ту же этимологию, что слово пытка.

    С другой стороны, труд гегелевского раба — это то, что защищает от смерти, отодвигает ее, позволяет выжить, не пострадать не только от руки господина, но и враждебного к человеку мира. Пригодным для проживания делает его лишь раб своим трудом, а исключающий себя из этого процесса господин становится «идиотом истории», обреченным в конечном историческом счете на поражение. Диалектика господства и рабства окончательно отменяется фигурой современного гражданина, который является не кем иным, как вознесенным нарциссизмом труда мещанином.

    Созданные в период первых лет Французской революции за 12 лет до «Феноменологии духа» «Письма об эстетическом воспитании человека» Фридриха Шиллера формулируют следующий тезис: человек становится в полной мере человеком лишь там, где есть игра. Использованный в оригинале немецкий глагол spielen означает как «играть», так и «развлекаться». Таким образом, истинным locus выступает не работа, а распространяющееся за ее пределами королевство игры, развлечений, свободного выражения чувства, культуры, которые не подчиняются никаким утилитарным правилам, экономике, не стеснены принуждением. Эта ключевая для немецкого романтизма идея в разных видах будет возвращаться вплоть до наших дней. В частности, в рамках размышлений, сопутствующих общественным движениям, которые выдвигают претензии к мещанскому капитализму.

    Две работы Маркса

    Двузначность в понимании труда можно найти даже у самого Карла Маркса. Для автора «Капитала» труд был в прямом значении тем, что создает человека. Человек, в духе традиции философской антропологии, уходящей корнями к Гердеру (Johann Gottfried von Herder), это для него животное, которое лишено своей «естественной среды» и естественной природы инстинктов. Животное, которое само создает себе среду обитания и творит свою видовую сущность. И все это в рамках труда, который таким образом очеловечивает человека.

    Нельзя не отметить, выходя за рамки идей Маркса, что человека очеловечивает в первую очередь чужой труд, начиная от накопленного труда прежних поколений (неважно в какой форме: устоявшихся символов, способов коммуникации или дорог и мостов) и заканчивая работой, которую делают за нас другие, позволяя нам выйти за рамки деятельности, сосредоточенной исключительно на выживании.

    Политические надежды, связанные с возможностью «освобождения труда» переживают у Маркса отчетливую эволюцию. Если молодой Маркс еще верит в возможность преодоления отчужденного труда, в превращение работы в сферу, где реализуется природная сущность и свобода человека, то старый Маркс (последних томов «Капитала») видит в работе только царство необходимости, находя царство свободы лишь в тех сферах, которые свободны от труда. Из зрелых произведений исчезают представления молодого Маркса о том, что общество может освободить свой труд, а каждый человек — «утром охотиться, вечером заниматься скотоводством, а после ужина предаваться критике».

    Работа превращается в развлечение

    Путь Маркса ведет к все более сильным сомнениям в возможность установления через труд царства свободы и сферы, в которой человек воплощает свою сущность. Вместо этого, отталкиваясь от идей позднего Маркса, мы можем сделать вывод о необходимости освобождения как можно более широких областей человеческого существования от труда.
    Ортодоксальный марксизм Второго и Третьего Интернационала, которые связали его с сциентизмом XIX века, культом производства и линейного прогресса, не вдохновился этой идеей. Пролетариат под предводительством Каутского или Ленина должен был основывать свою идентичность на труде, отталкиваясь от своего места в процессе производства. Труд должен был стать основным организующим общество принципом. Конечно, рабочему следовало бороться за свободное время (возвращающийся до сих пор лозунг: 8 часов работы, 8 часов отдыха, 8 часов сна), однако это время было еще больше подчинено труду, чем сетовал Ницше.

    Тот же самый культ труда, отвращение к сладкому ничегонеделанию, к времени, которое находится в личном распоряжении человека, можно найти у более в разном смысле еретических мыслителей, связанных с рабочим движением и критикой капитализма: у Прудона (Pierre-Joseph Proudhon), Сореля (Georges Eugène Sorel) или Станислава Бжозовского (Stanisław Brzozowski), философию которого можно обобщить, вывернув наизнанку шиллеровский афоризм: «человек является в полной мере человеком лишь там, где трудится».

    Однако не вся критическая к капитализму мысль шла в этом русле. Проект победы над трудом представил в своем проекте фаланстеров Шарль Фурье (Charles Fourier). По его концепции, ответом на капитализм должны были стать жилищно-экономические объединения — фаланстеры, в каждом из которых живет по 1800 человек. Фаланстер базируется на добровольном стремлении каждого индивидуума к воплощению его врожденных пристрастий. Каждый занимался бы в них работой, отвечающей его склонностям со страстью, которую искажает в современном обществе мораль и труд — два главных врага философии Фурье. Такой труд перестает быть трудом в нашем понимании, то есть тем, что описывается экономической необходимостью. Согласно Фурье, существует 12 основных страстей, из которых складываются 810 типов характера. Фаланстер был призван примирить их и создать наилучшую форму общественной жизни, свободную от принудительного труда. Работа становится здесь игрой, развлечением, чем-то, в чем человек может по-настоящему себя реализовать.

    Концепция Фурье, разумеется, наивна, гротескно дотошна и отдает бухгалтерским душком. Но в ней содержится один интересный нам утопический импульс.

    Право на леность….

    Наиболее комплексная критика труда принадлежит перу зятя Маркса — французского социалиста Поля Лафарга (Paul Lafargue), который издал в 1880 году книгу «Право на леность». Он называет в ней труд «причиной всевозможной биологической и интеллектуальной дегенерации». Лафарг близок здесь к античным мыслителям, видевшим в труде границу истинной свободы человека. В свете идей Лафарга, самая главная беда пролетариата — это то, что он позволил навязать себе любовь к собственной работе, позволил убедить себя в особой почтенности труда, забыв о самом святом праве — праве на леность.

    Критикуя промышленный капитализм, Лафарг не впадает в интеллектуальную леность. С одной стороны, он видит в нем систему эксплуатации человека труда, подчинение работе всех других сфер жизни. По его мнению, даже рабов античности не заставляли работать столько часов подряд, сколько вынуждены трудиться современные рабочие. С другой стороны, именно промышленный капитализм впервые в истории создал условия для истинной свободы — свободы от тирании труда. Созданные им машины дают шанс на освобождение человека, увеличивая продуктивность и освобождая изначальные стихии. Лафарг пишет: «Машина — это избавитель человечества, бог, который освободит человека от работы ради заработка, который даст ему право на свободное время и даст истинную свободу». Лафарг писал о том, что трудящиеся должны бороться за свободное время, за право на лень, трехчасовой рабочий день (столько, по его мнению, следует работать, чтобы у всех было занятие, а у общества свобода производства), а в долгосрочной перспективе — за отмену принципа необходимости труда как такового.

    … в эпоху роботов

    Сегодня все эти проекты победы над трудом, указывающие на необходимость борьбы за otium, свободное время, приобретают особый вес. Европу ожидает третья фаза индустриализации, которая благодаря применению на производствах роботов или таких устройств, как 3D-принтеры, станет в значительной мере индустриализацией без труда.

    В такой ситуации акцент общественной борьбы должен сместиться с «права на труд» на «право на доход», на общественную деятельность, на леность, которая не разлагает. На otium для всех. Стоит об этом помнить, особенно в день Первого мая. 8 часов работы, 8 часов отдыха, 8 часов сна — было прекрасным требованием сто лет назад, но сейчас нам нужны новые. Мыслители, которые раньше не занимали ведущего места в общественной борьбе, оказываются сейчас особенно полезными спутниками в пути поиска новых лозунгов.

    #4065

    Arc
    Модератор

    Почему японцы не умеют отдыхать?

    Сколько бы правительство не призывало «Возвращайтесь домой раньше», «Больше отдыхайте», это приводит только к пересудам на улицах в духе: «Да разве могу я себе это позволить?». Почему же японцы не пытаются работать меньше? Я попыталась основательно в этом разобраться.

    Нужно отказаться от «поощрений за отсутствие пропусков» и штрафовать компании, где служащие не берут отпуск

    Это случилось уже в седьмой раз. В последнюю пятницу этого месяца, 25 августа, в Японии снова прошла кампания «Премиум Пятница», которая рекомендует служащим компаний покидать офисы в 3 часа дня. После 16:30 я решила пройтись по улице Гиндза в Токио. От земли поднимался тяжелый жар, и, чувствуя головокружение после нескольких дней беспрерывной работы, я случайно врезалась в человека, шедшего впереди. Это был китаец, который нес два тяжелых бумажных пакета из сетевого магазина беспошлинных товаров «Лаокс». По Гиндзе бодро шли толпы иностранцев. Но где же тогда офисные работники, которые в это время должны идти домой по случаю «Премиум Пятницы»?

    «Сперва мы ждали, что с 15 до 18 часов увеличится число служащих компаний, но вы видите какая ситуация. «Премиум Пятница» уже ничем не отличается от обычной пятницы», — равнодушно говорит продавщица магазина.

    На самом деле лишь небольшая часть работников стала уходить домой раньше, и отзывы о кампании настолько плохие, что поступают предложения о необходимости ее пересмотра. Вслед за «Премиум Пятницей» правительство заявляет о запуске со следующего финансового года новой кампании под названием «Детская Неделя». Ее суть в том, чтобы перенести часть школьных каникул и некоторых выходных на другое время, сделав более продолжительные выходные. Цель кампании — увеличить количество дней, которые родители берут в качестве отпуска за свой счет, и вместе с тем поспособствовать развитию туризма. Но уже сейчас многие критически отзываются о такой инициативе правительства и заявляют: «Я не могу брать выходные, подстраиваясь под ребенка».

    Несмотря на заботливые рекомендации правительства, японцы упрямо не желают отдыхать. Со стороны жителей Франции или Северной Европы, наслаждающихся длинными отпусками, эта ситуация наверняка выглядит комично. Так почему же японцы не берут выходные?

    Я спросила об этом у Тэцуя Андо — человеке, который создал некоммерческую организацию «Отцовство в Японии» (Fathering Japan) и распространил термин «икумэн» — мужчина, активно участвующий в воспитании детей. «Людей с детства воспитывают, что работать в поте лица, выкладываясь на сто процентов — прекрасно. Большой проблемой является система поощрений за посещение без пропусков», — говорит он. А ведь люди, для которых с молодости было обычным делом работать без выходных, сейчас занимают руководящие должности. Начальник не отдыхает, поэтому и подчиненные не могут взять отпуск. Мне невольно вспоминаются давние времена. Меня ведь тоже еще в детском саду награждали за отсутствие пропусков. Сейчас я хожу на работу даже когда очень плохо себя чувствую, и не виной ли этому привитое еще в раннем детстве мышление?

    Господин Андо замечает: «Многие люди не знают, чем занять себя, если даже брать выходные». Он говорит, что когда на семинаре для руководителей спрашивают «У вас есть хобби или друзья помимо работы?», то практически никто не поднимает руку.

    Я также встретилась с преподавателем Токийского технологического института Нориюки Уэда. Он — специалист по культурной антропологии, автор известной книги «Смысл жизни». Господин Уэда отметил: «Японцам очень важно знать, что они принадлежат к определенному месту. Ценным является скорее не то, что ты делаешь, а как долго ты находишься в определенном месте». На самом деле в компании легче поднимается по карьерной лестнице тот, кто выходит на работу даже в субботу и воскресенье. Поэтому служащие боятся, что, если их не будет на работе, кто-то другой может в будущем занять их место. Он говорит, такие же причины и у того, что молодежь практически круглосуточно не отрывает глаза от группового чата в приложении «Лайн» (LINE — популярное в Японии бесплатное приложение для смартфонов для мгновенного обмена сообщениями; имеются в виду молодые работники компаний, которые, создав групповой диалог сотрудников, не отрываясь следят за новостями отдела — прим. ред.).

    Кроме того, Нориюки Уэда объяснил мне следующее. «Японское общество «общинного типа» не прощает людей, которые выделяются. Особенно это касается людей, живущих интересно — наш менталитет таких не терпит». Иными словами, японцам недостает осознания того, что само общество существует для наслаждения жизнью.

    Еще я взяла интервью у Хисаси Ямада, директора Японского института исследований и специалиста по экономике труда. Он сказал, что есть много причин, которые, складываясь вместе, препятствуют полноценному отдыху японцев. Одной из них является способ найма. «Японская система работы постоянных служащих изначально предполагает длительный рабочий день». И работники, и компания, и профсоюзы всегда считали самым важным поддерживать наем и не увольнять служащих. Поэтому японские компании и набирают мало работников по сравнению с другими. В отличие от европейских стран, которые во время кризиса увольняют сотрудников, в Японии в благоприятное для экономики время увеличивают длительность переработок, а когда ситуация ухудшается — сокращают их.

    Более того, господин Ямада отметил, что в последние 10-20 лет стало еще сложнее брать выходные на работе. Причиной этому является усиление ориентации на покупателя. Во время кризиса предприятия развили чрезмерную конкуренцию в сфере услуг, например, с помощью понижения цен. «Официально считается, что у нас ориентация на акционеров и служащих, но на самом деле сейчас в Японии превалирует ориентация на покупателя. Из этого перегиба появилась тенденция возлагать нагрузку только на работников». Символичными являются проблемы, с которыми столкнулась компания курьерской доставки «Ямато». Сейчас доставка интернет-заказов быстро набирает популярность, поэтому компания понизила плату за свои услуги. В то же время, отношение к сотрудникам не менялось в лучшую сторону, и водители были недовольны количеством грузов, которое не успевали развести.

    Преграды на пути к полноценному отдыху для японцев — это культура, мораль, общественная система. Люди не могу взять выходные, потому что правительство говорит: «давайте будем отдыхать», в то же время оставляя нерешенными множество проблем. Что же нужно сделать для того, чтобы создать условия, при которых отдых действительно станет возможным?

    Тэцуя Андо, который и сам принимает активное участие в воспитании детей, предлагает следующее. «Единственный выход я вижу в том, чтобы руководители пересмотрели свои взгляды, ведь весь рабочий коллектив ориентируется на них. Нужно менять нынешние условия, когда в случае пропусков люди получают более низкую оценку своей работы. Я считаю, что необходима инициатива, с центром в Министерстве образования, культуры, спорта, науки и технологий, целью которой стало бы избавление от культуры поощрения за отсутствие пропусков».

    Господин Уэда из Токийского технологического института полагает, что без принуждения не обойтись. «Лучше законодательно обязать людей, скажем, брать 10-дневный отпуск. Если не будет доходить до штрафов по отношению к компаниям, служащие которых не берут оплачиваемые отпуска, ничего не изменится».

    Многие фирмы беспокоятся, что «если работники будут отдыхать, доходы компании сократятся», однако господин Ямада из Японского института исследований это опровергает. «Если все будет по-прежнему, предприятия долго не протянут». Другой вопрос — чрезмерная ориентация на покупателя, жертвой которой становятся служащие фирм. В ситуации, когда население страны сокращается, работников все больше будут стараться удержать. Господин Ямада говорит, что старому мышлению наступает предел — оно заключается в том, что работать длительные часы должны только постоянные служащие, как правило, мужчины. «Нужно последовательно пересмотреть всю систему найма», — отмечает он.

    Зачем же вообще нужно отдыхать? Когда я задала этот вопрос Нориюки Уэда, сведущему в религии и медицине, он ответил так: «В случае с японцами, у нас нет установившегося понятия о смысле отдыха. Это большая проблема». «Немало людей считает, что выходные нужны, чтобы тело отдохнуло для новой работы. Японцам недостает осознания того, что сам отпуск — это радость жизни». В реальности, когда правительство рекламирует такие кампании как «Премиум Пятница», всегда на первый план выходят вопросы о налогах и гарантиях, которые получат служащие. «Это не звучит как призыв к тому, чтобы люди с помощью отдыха духовно обогащались и вели полноценную жизнь», — говорит господин Уэда.

    Тэцуя Андо, «икумэн», тоже высказал свое мнение. «Кампания Cool Biz прошла успешно, потому что Юрико Коикэ (бывший министр окружающей среды) объявила, что это нужно для охраны окружающей среды. Люди не будут воспринимать инициативы серьезно, если их не призывать отказаться от длительных рабочих часов, обосновав это экономической выгодой или чем-то еще. Кто будет участвовать в нынешней кампании правительства, если у него нет четкой идеи, которую можно поддержать?».

    Истинный смысл отдыха от работы — обогащение жизни человека. Правительству, фирмам и нам самим ничего не остается, как только обратить внимание на эту исходную точку и в корне изменить свой образ мышления.

Просмотр 3 сообщений - с 1 по 3 (из 3 всего)

Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.