Жан Жорес

Форумы БЕЗ РУБРИКИ Жан Жорес

В этой теме 0 ответов, 1 участник, последнее обновление  Arc 2 мес., 2 нед. назад.

Просмотр 1 сообщения - с 1 по 1 (всего 1)
  • Автор
    Сообщения
  • #15024

    Arc
    Модератор

    Всё кончено! Война с Германией неизбежна. Сегодня ночью я напишу статью, в которой разоблачу всех виновников готовящегося преступления. Нет, сейчас, сию минуту, я должен выступить, как некогда Золя. Это будет новое «Я обвиняю». Рабочие Франции, Германии, России услышат меня. Они будут саботировать преступные действия своих правительств, они будут верны идеям братства. Народы откажутся от войны, от истребления друг друга в угоду промышленникам и банковским менялам…

    Выстрел остановил мою мысль. Господи, как больно… Люди, что сидели в кафе, бросились реанимировать моё тело, но было поздно. Врач констатировал смерть. Тишину разорвал пронзительный женский крик:

    — Жорес убит!

    1 августа 1914 года французы в оцепенении читали расклеенные на стенах воззвания правительства: одно об убийстве Жореса, другое о всеобщей мобилизации, о войне. Каждый честный человек воспринимал их как нечто единое: эти два трагических события в сознании многих миллионов слились в одну катастрофу. Я хотел остановить безумие, но не смог. Как прекрасна жизнь, и как легко оборвать её одним выстрелом…

    ****
    Меня зовут Жан Жорес. Я родился в маленьком городке Кастр. В книге записей о крещении церковного прихода Сен-Жан-де-Вильжуду имеются такие строчки:

    «В году тысяча восемьсот пятьдесят девятом 6 сентября был крещен в этом приходе Огюст-Мари-Жозеф-Жан, родившийся 3-го числа этого месяца, сын Жан-Анри-Жюля Жореса и его супруги Мари-Аделаиды Барбаза, состоящих в браке, проживающих на улице Реклюаан…»

    Это я. Мой отец был человеком небогатым, но из знатной семьи. Всё, чего он смог добиться в жизни, это купить небольшую ферму на юге Франции, жениться на моей матери и сделать двух детей. Мать была католичкой, преданной вере, но без фанатизма. Они были людьми достаточно образованными. Отец всегда говорил: «Пусть дети воспитываются свободно, вместе с другими детьми, принадлежащими к любой религии или не принадлежащими ни к какой, пусть их воспитывают учителя, которые научат их размышлять, а мыслить, которые не скрывают от них творений человеческого духа, завоеваний и гипотез науки! Жизнь и свобода, эти великие воспитательницы, будут иметь в конце концов последнее слово». Мать безропотно соглашалась и кивала головою.

    Так случилось, что в юности я ушёл от церкви, чему мать нисколько не противилась. Словом, над моим сознанием не тяготел духовный гнёт, хотя семья и не отличалась свободомыслием. Политические симпатии родственников на меня не оказали какого-либо серьёзного влияния. Меня не увлекли ни монархические взгляды отца, который был орлеанистом, ни легитимистские симпатии моего дяди адмирала Шарля Жореса, ни умеренно-либеральные воззрения другого дяди, адмирала Бенжамена Жореса, ни крайне националистические склонности брата матери Луи Барбаза. И если верно то, что в семье ничто не могло расположить меня к социализму или даже к левому республиканизму, то не менее верно также и отсутствие сильного противоположного воздействия. Влияние матери, породившее во мне ощущение духовной свободы, было здесь, пожалуй, важнее всего.

    Моим любимым занятием были полевые работы. Я трудился наравне с детьми крестьян: помогал косить пшеницу, вязать её в снопы, нагружать повозку. Моя кожа была обожжена солнцем, как у любого крестьянского мальчишки. Именно в детстве я приобрёл уважение к труду земледельца, глубокую любовь к земле.

    ****
    Прошло детство, я уехал в Париж, поступил в лицей Сент-Барб, находившемся на холме Святой Женевьевы, покровительницы Парижа. Жизнь взаперти за стенами лицея с его мелочной, педантичной дисциплиной и скукой размеренного порядка все же угнетала меня. Я получил так называемое классическое образование, при котором основным учебным материалом служили история Древней Греции и Рима, искусство и философия античности. В греческом и римском индивидуализме буржуазия нашла выгодное оправдание своего формального демократизма и приоритета частных интересов.

    Но в античной культуре есть и другой аспект, выражаемый духом ясности, чувством меры, гармонией, абстрактными идеалами индивидуальной свободы и беспристрастного правосудия. Античность, этот великолепный апофеоз радостного детства человечества, этот гимн разуму, человеку, красоте, имеет непреходящую ценность. Античная культура учит не только правильно и хорошо говорить, но и думать по естественным законам логики и здравого смысла.

    Вера в силу человеческого разума зарождалось под влиянием Аристотеля. Перикл, считавший бесполезными тех людей, которые стояли в стороне от общественных забот, дал первоначальный толчок для размышлений о сущности демократии.

    Католическая идеология с её проповедью самоуничижения, смирения, подчинения и отказа от права думать самостоятельно о коренных вопросах жизни весьма удобна для слабых духом, ибо она снимает ответственность, даёт готовые рецепты, избавляет от мучительных сомнений. Мне предстояло отбросить все это и опираться впредь только на свой разум.

    ****
    Новой, капиталистической Франции, естественно, нужен был более модернизированный политический режим. Влияние монархистов и церкви становилось слишком уж архаичным, обременительным и даже опасным, поскольку оно в такой форме отнюдь не способствовало укреплению авторитета буржуазной республики среди столь широкой во Франции массы мелкой буржуазии, не говоря уже о рабочих. И вот через девяносто лет после Великой революции буржуазия наконец непосредственно берет власть в свои руки. Остатки старой Франции бешено и слепо сопротивляются, и их отчаянные конвульсии наполняют вторую половину восьмидесятых годов. Уход Мак-Магона и избрание президентом Жюля Греви символизировали победу буржуазных республиканцев. Собственно, фигура нового президента сама по себе была характерным символом. Типичный мелкий буржуа, он шокировал иностранных дипломатов, когда на официальных приёмах глубокомысленно ковырял в носу. О его скупости и расчётливости ходили анекдоты.

    Республика утвердилась, а некогда воинственные республиканцы вроде Леона Гамбетты стали умеренными, а точнее, консервативными. Жюль Ферри, один из таких республиканцев, провозгласил в качестве руководящего принципа республики «дух меры и практического благоразумия». Однако это ещё не могло поколебать пылкого республиканизма французской молодёжи. Напротив, именно тогда я усвоил непоколебимое уважение к республике, которое сохранит до конца своих дней, правда, сочетая его впоследствии с идеологией социализма.

    Дело в том, что в эти годы проводятся реформы, во многом завершившие дело Великой французской революции. Серия декретов утверждает и регламентирует буржуазно-демократические права и свободы. День взятия Бастилии — 14 июля — провозглашается национальным праздником, а «Марсельеза», за пение которой ещё недавно грозила тюрьма, — национальным гимном. Республика наносит суровые удары по клерикализму. Надо было ограничить власть клерикалов, которые контролировали народное образование, а вернее, держали народ в невежестве. Католические ордена (конгрегации): иезуиты, барнабиты, капуцины, доминиканцы, кармелиты, бенедиктинцы, эвдисты, базилианцы, августинцы, облаты, отцы святого лица, тринитарии и т. п. — опутывали своими сетями сознание народа. Школы и университеты служили орудием в руках римско-католической церкви. Лидер умеренной фракции республиканцев Жюль Ферри возглавил борьбу за светскую школу. Его декреты изгоняли из школ отцов иезуитов и других божьих пастырей. В то время мы вряд ли понимали, что реформы Ферри лишь укрепляли господство буржуазии. Борьба за светскую школу вызвала во Франции, считавшейся «старшей дочерью» апостольской римской церкви, бурное волнение. Клерикалы собирали миллионы подписей протеста. Они пытались силой препятствовать осуществлению декретов.

    Возрождение социализма во Франции наступало гораздо быстрее, чем надеялись даже многие его сторонники. Если после революции 1848 года рабочий класс на протяжении восемнадцати лет находился в оцепенении, то уже через пять лет после Коммуны социализм показывает признаки жизни. В кафе «Суфле» постоянно собиралась группа студентов, молодых журналистов и рабочих, горячо обсуждавших социальные проблемы. В середине семидесятых годов, когда во Франции появился французский перевод «Капитала» Маркса, участники собраний в кафе «Суфле» проявили к нему самый живой интерес. Париж со столь бросающимися в глаза признаками глубокого социального неравенства, с контрастами роскоши и нищеты заставлял задуматься:

    — Почему тысячи незнакомых друг с другом и одиноких людей являются бесплотными существами? Каким образом случилось, что они мирятся с неравномерным распределением богатств и страданий и почему вся эта громадная социальная постройка не рушится? Я не видел на их руках и ногах цепей и говорил себе: каким чудом объяснить то, что тысячи страдающих и обездоленных людей терпит существующее положение вещей?

    ****

    Я уже был знаком с видными республиканцами департамента Тарн. Трудно сказать, кому первому пришла в голову мысль выдвинуть мою кандидатуру. Но эта идея носилась в воздухе. Как-то в 1884 году я зашёл навестить своего старого учителя Сюра. Этот активный республиканец работал теперь в муниципалитете Тулузы. Сюр стал убеждать меня выставить кандидатуру в палате депутатов.

    — У меня нет связей и денег, — ответил я.
    — Вашего красноречия будет вполне достаточно, — заявил более старый и опытный республиканец.

    А в это время сенатор Барбей, председатель департаментского генерального совета, искал пятого кандидата, который был бы способен с блеском и красноречием отстаивать программу умеренных республиканцев. Список остальных был достаточно солидным, но ему не хватало привлекательности. Сенатор представил мою кандидатуру на съезде республиканских нотаблей департамента, собравшемся 16 августа 1895 года в Альби для выдвижения республиканского списка на предстоящих выборах. Большинство делегатов с энтузиазмом одобрило мою кандидатуру.

    Я вышел на площадь в хорошем расположении духа, но пройдя несколько кварталов увидел отвратительную картину. В утренней тишине пустынной улицы громко раздавались тонкие голоса детей, толпившихся серой, бесформенной массой недалеко от ворот. Здесь стояла походная кухня, буквально увязшая в тесной толпе малышей, одетых в лохмотья, босых, нечёсаных, грязных. Они толкали друг друга и, протягивая над своими темными и светлыми головками жестяные миски, тянулись к солдату, наливавшему в них какую-то бурую жижу. Другой солдат раздавал огрызки хлеба, бросая мелкие куски прямо в миски с жидкостью. Дети отчаянно кричали и сбивали друг друга с ног. Получив свою долю, многие не могли выбраться из груды тел и донести добычу, не расплескав до спокойного места у стены, где счастливчики, усевшись на корточки, вылавливали руками хлеб и жадно поглощали жидкость. Тогда неудачники снова с криком и плачем бросались в свалку, громко умоляя налить ещё…

    Вот она, Франция! Та самая, где люди так прекрасны, природа так щедра и красива. Франция, обожаемая мною республика. Растерянный и печальный, стоял я у ворот казармы до тех пор, дока солдат не спрыгнул с облучка кухни с опустевшим котлом, с помощью товарища потянул её во двор казармы, а дети, один сытые, довольные и даже весёлые, другие всхлипывающие от горя неудачи и размазывающие грязные следы слез, стали расходиться маленькими кучками.

    А ведь они могли бы прийти сюда со своими отцами и старшими братьями, сильными, гневными и смелыми, и взять пищу силой! И даже не здесь, а в тех роскошных домах центральных улиц, где так много хлеба, мяса, дичи, фруктов, вина. Но это же будет Коммуна, анархия, кровь и ужас. Разрозненные мысли о родине, о жизни народа приходили в голову.

    Сложную, пёструю, тревожную картину представляла Франция накануне выборов 1885 года. Измученные нищетой, голодом, изнуряющим трудом по 12–14 часов в сутки, рабочие бастовали, часто без ясной цели, без руководителей и без успеха. В 1884 году несколько десятков тысяч шахтёров угольного бассейна Анзен, принадлежавшего семейству крупных капиталистов, спекулянтов, политиков Казимир-Перье, не работали полтора месяца. Правительство республиканцев послало войска для жестокой расправы с шахтёрами, протестовавшими против запрещения профсоюзов. Большинство стачек — а их ежегодное число увеличилось за пять лет в три раза — заканчивалось поражением рабочих.

    До марта 1885 года больше двух лет палата поддерживала правительство Жюля Ферри. Он уже думал не столько о борьбе с монархистами и церковью, сколько о подавлении рабочего движения и социализма. «Опасность слева», — провозгласил Ферри знаменитый лозунг, превратившийся с тех пор в главную заповедь французской буржуазии. Ферри почти узаконил систему безудержной коррупции, при нем нагло торговали выгодными постами, разными синекурами, даже орденами. Он открыто покровительствовал крупному капиталу, и банки использовали его поддержку для самых бесстыдных махинаций. То была эпоха чудовищных афер и спекуляций, столь ярко запечатлённая в романах Эмиля Золя и Мопассана. Закон о железных дорогах, проведённый Ферри, был грабежом нации в пользу частных компаний.

    Но главным полем его деятельности стали колонии. Сначала он, обманывая парламент, затеял тайком войну в Тунисе и добился установления французского протектората над этой страной. Потом столь же скандальным образом началась воина за захват Индокитая, или, как тогда говорили, Тонкина. Ферри добивался от палаты многократных ассигнований на войну, уверяя, что войны, собственно, нет, а идут случайные и неопасные мелкие операции. Действуя по поручению банков и крупнейших компаний, жаждущих колониальных богатств и рынков, он вёл Францию от одной авантюры к другой, ослабляя её позиции в Европе перед лицом все более могучей милитаристской Германии.

    В конце марта 1885 года опасная игра Ферри стала серьёзно тревожить многих французов. Как ни далёк был Индокитай, но и оттуда дошли наконец известия о критическом положении французского экспедиционного корпуса, на содержание которого уже было брошено так много денег, В Париже все громче раздавались угрозы по адресу «тонкинца», как прозвали Ферри, И вот 30 марта он потребовал от палаты ассигнования сразу 200 миллионов франков в связи с тяжёлым поражением французских войск, сдавших 25 марта Лонг-Сон.

    Ферри держал себя, как всегда, нагло, рассчитывая, что парламент, уже два года сквозь пальцы смотревший на его авантюры в пользу крупного капитала, и на этот раз поддержит правительство. Он не учёл одного: приближения выборов. Он не понял, что означает толпа, собравшаяся у Бурбонского дворца, в которой уже раздавались призывы сбросить Ферри в Сену…

    ****
    В ярмарочный день в Лаконе сенатор Барбей представил избирателям молодого кандидата. Слухи о возможности услышать хорошую речь собрали в большом сарае немало народу. Здесь крестьяне, виноградари, рабочие, мелкие торговцы. Я поднялся на деревянный помост и произнёс речь:

    — Говорят, что республика совершала ошибки. Но является ли это достаточной причиной, чтобы отказаться от неё, голосуя за монархистов? Нет, сто раз нет! Потому что только республика может исправить их. При короле тоже совершаются ошибки, но тогда перед нами лишь два пути — либо подчиниться капризному режиму, склонив головы, либо начать гражданскую войну и пойти на баррикады, проливая кровь французов. Но при республике ошибка может быть исправлена, ибо каждый может критиковать и способствовать тем самым изменению национальной политики. Единственная форма правления, которая может ошибаться без непоправимого вреда, — это республика, режим народного контроля, обсуждения и свободы… Они осмеливаются говорить о разбазаривании наших финансов, — гремит голос Жореса. — Они, кто оставил нашей стране долг в 20 миллиардов! Они осмеливаются говорить о налогах. Они, которые отвечают за 650 миллионов ежегодных расходов, связанных с разрушениями 1870 года. Они осмеливаются говорить о войнах, они, кто за 18 лет втянул нашу страну в бессмысленные и разрушительные войны в Крыму, в Италии, в Китае, и Мексике и, наконец, в эту преступную войну 1870 года, которая изувечила Францию и стоила нам 200 тысяч солдат, миллиарда расходов и 5 миллиардов контрибуции, стоила Эльзаса и Лотарингии! Империя потеряла две провинции. Республика дала нам две колонии! …

    Мне удалось завоевать симпатии избирателей и получить 4 октября 48040 голосов, больше любого кандидата от республиканцев.

    ****
    В июле 1887 года я заявил с трибуны парламента:

    — До тех пор пока пролетариат не допущен законом к экономическому влиянию, пока его оставляют в положении внешнего и механического фактора, пока он не сможет в справедливой доле участвовать в распределении труда и продуктов труда, пока экономические отношения будут регулироваться случаем и силою гораздо больше, чем разумом и справедливостью, проявляющимися в могущественных федерациях свободных и солидарных трудящихся, до тех пор пока грубая впасть капитала, распоясавшаяся подобно стихийной силе, не будет дисциплинирована трудом, наукой, справедливостью, — мы сможем сколько угодно нагромождать законы о благотворительности и социальном обеспечении, но мы не дойдём до самого сердца социальной проблемы…

    С левых скамей, где сидели социалисты, после этих слов раздались дружные аплодисменты; ведь депутат центра явно имел в виду социалистическое преобразование общества. Но каким способом? Я ещё простодушно надеется на великодушие и добрую волю буржуазии. Я взывал к совести, к моральным принципам политиканов, основой деятельности которых всегда были аморальность и беспринципность. Я не видел классовой природы их поведения и объяснял нежелание буржуазных депутатов поддерживать законопроекты, облегчавшие участь рабочих, летаргией, безразличием, непониманием, усталостью, инертностью, упадком республиканских чувств. Словом, чем угодно, кроме действительных причин антирабочей позиции республиканского большинства.

    ****
    Прошло время, моё депутатство стало приносить пользу. Я помогал шахтёрам, безземельным крестьянам, всем, кто трудом зарабатывал себе на жизнь. Но тучи сгущались. Правительства всех стран готовились к большой войне. Больше всего меня беспокоили события в Марокко. Там была главная арена тогдашних захватнических усилий французских колонизаторов. С 1903 по 1913 год, то есть за десять лет, я посвятил Марокко 25 больших выступлений в палате и сотни газетных статей. Одно из них:

    — Если я настойчиво указываю на эти страшные события, то не ради горького наслаждения выставлять напоказ эти раны, нанесённые гуманности, праву и чести. Я лишь хочу добиться, насколько это возможно, чтобы разоблачённые мною жестокости не повторялись, Я лишь хочу поколебать уверенность французов в законности насильственных действий, которые нами предпринимаются против целого народа и выражаются в столь чудовищных преступлениях. Я лишь хочу заставить Францию задуматься над тем, какие семена гнева, страдания и ненависти сеет она там и какую печальную жатву соберёт она рано или поздно, Я лишь хочу показать Франции на страшном примере, в какой степени от неё скрывают правду, так как под плотным покровом молчания и лжи удалось похоронить потрясающую драму, которая, если бы Франция больше знала о ней, вызвала бы её гневный протест. Я хочу лишь предостеречь Францию от политики насилия, бесчеловечности и жестокой эксплуатации, которая создаст для нас завтра величайшие затруднения в Индокитае, обременённом непосильными налогами, — подобно тому как она вызывает против нас все более сильную и непримиримую злобу в Марокко.

    Но уже тогда проявлялись опасные последствия колониальных захватов Франции. Германия время от времени ввязывалась в марокканские дела, каждый раз ставя мир на грань войны. Казалось, после кризиса 1905 года и Альхесирасского соглашения она предоставила Франции возможность спокойно пожирать лакомый марокканский кусок.

    В 1908 году возникает новый инцидент, когда германский посол Радолин уже заявил, что он покидает Париж. Но Клемансо, стоявший у власти, чувствовал себя уверенно, он мог рассчитывать на поддержку Англии и России. Так что он даже посоветовал послу со своей обычной язвительностью выехать на более удобном поезде, который отправляется раньше. Дело кончилось соглашением: Франция снова получила от Германии признание её особых «прав» в Марокко. Я с облегчением встретил это соглашение: больше всего я стремился к предотвращению войны.

    Но, разумеется, германский империализм не может побороть искушения урвать и для себя что-то в соблазнительной и столь доступной Африке. Весной 1911 года, когда Франция уже почти полностью поглотила Марокко, в Берлине снова решили рискнуть.

    Прекрасным безоблачным утром 1 июля 1911 года в гавань марокканского порта Агадир внезапно вошла германская канонерская лодка «Пантера», а вскоре, кроме маленького судна, появилась грозная тень крейсера «Берлин». Германская пресса горячо приветствовала эту операцию, одна из газет писала: «Ура! Мы действуем!» Немцы аккуратно объяснили, что этот визит предпринят в связи с отсутствием в Марокко должного «порядка». Однако Англия решительно поддержала Париж и предложила послать в Агадир сразу два своих крейсера. В Петербурге французскому послу сказали: слишком рано. Николай II разъяснил ему: «Вы знаете, что наши приготовления ещё не закончены. Старайтесь избежать конфликта».

    В результате переговоров Франция в обмен на признание Германией французского протектората над Марокко согласилась передать немцам часть территории Конго, равную двум третям территории Франции. Война была отложена на три года.

    Выступая в палате 18 ноября 1909 года, я обращался к здравомыслящим немцам и англичанам с пророческим предупреждением:

    — Пока соперничающие Германия и Англия открыто или тайно ставят друг другу палки в колеса во всех уголках земного шара, США под шумок растут и тоже начинают претендовать на мировое господство… Что это значит, господа? Это значит, что, если Англия и Германия передерутся и ослабят друг друга, они назавтра окажутся лицом к лицу с окрепшим могуществом США, которые, воспользовавшись их распрей, расширят свои рынки сбыта, опутают мир своими сетями.

    В своей речи я сделал вывод, что собственная революция будет стоить народам меньше жертв, чем чужая война.

    — Правительства Европы не могут безнаказанно развязать катастрофу. Война создаст революционную ситуацию во всех умах, во всех сердцах, во всем. Миллионы вооружённых людей, осуждённые на взаимную бессмысленную войну, в конце концов поступят правильно, повернув оружие везде в Европе против европейского режима безумия и смерти. Повсюду из ужасов массовых убийств, голода, чумы, страшных бедствий начнётся подъем к социальной республике, к освободительной республике, которая обеспечит союз народов и братство труда. Пусть правительства знают, что призывы Базельского конгресса не пустые угрозы, что они служат выражением грядущего исторического приговора, революционного возмездия, которое покапает чудовищное безумие!

    ****
    25 июля 1914 года, я прочитал телеграмму о разрыве дипломатических отношений между Австро-Венгрией и Сербией. Сообщение застало меня в Лионе. Я приехал сюда, чтобы поддержать социалиста Мариуса Мутэ, выдвинутого кандидатом на частичных выборах в палату. Через полчаса мне предстояло выступать, я оказался в каком-то оцепенении. С первых же слов слушатели замерли. Они почувствовали глубокую тревогу, ужас перед войной.

    — Никогда за последние сорок лет Европа не находилась в состоянии, более угрожающем и более трагическом, в настоящий момент мы, быть может, находимся накануне того дня, когда Европа будет в огне, весь мир — в огне…и я говорю это с каким-то даже отчаянием: в час, когда нам угрожает убийство и варварство, у нас имеется лишь одна возможность сохранить мир и спасти цивилизацию — пролетариат должен сплотить все свои силы…

    ****
    Я приехал в Париж и сразу принялся за работу. Необходима статья о безумии войны. Но моё время уже заканчивалось. Я сидел в кафе «Суфле» разбирал бумаги, когда молодой человек подошёл к моему столику, достал пистолет и выстрелил. Господи, как больно… Люди, что сидели в кафе, бросились реанимировать моё тело, но было поздно. Врач констатировал смерть. Тишину разорвал пронзительный женский крик:

    — Жорес убит!

    1 августа 1914 года французы в оцепенении читали расклеенные на стенах воззвания правительства: одно об убийстве Жореса, другое о всеобщей мобилизации, о войне. Каждый честный человек воспринимал их как нечто единое: эти два трагических события в сознании многих миллионов слились в одну катастрофу. Я хотел остановить безумие, но не смог. Как прекрасна жизнь, и как легко оборвать её одним выстрелом…

Просмотр 1 сообщения - с 1 по 1 (всего 1)

Для ответа в этой теме необходимо авторизоваться.