Почему мы лжем?

  • Автор
    Сообщения
    • #3924 Ответить
      burguy
      Участник

      Честность, возможно, лучший принцип, но расчет и ложь — это то, что определяет нас

      Юджит Бхаттачарджи (Yudhijit Bhattacharjee)

      Осенью 1989 года на первый курс Принстонского университета поступил молодой человек по имени Алекси Сантана (Alexi Santana), чья биография чрезвычайно заинтриговала приемную комиссию.

      Не получив почти никакого формального образования, он провел свою юность на просторах Юты, где пас скот, разводил овец и читал философские трактаты. Пробежки по пустыне Мохаве подготовили его к тому, чтобы стать марафонцем.

      В студгородке Сантана быстро стал кем-то вроде местной знаменитости. Он преуспел и по части учебы, получая «отлично» практически по каждой дисциплине. Его скрытность и необычное прошлое создавали вокруг него ореол загадочности. Когда сосед по комнате спросил у Сантаны, почему его постель всегда выглядит идеально застеленной, тот ответил, что спит на полу. Казалось, логично: тот, кто всю жизнь спал под открытым небом, не питает особой симпатии к кровати.

      Да вот только правды в истории Сантаны не было ни капли. Где-то через 18 месяцев после зачисления одна женщина случайно узнала в нем Джея Хантсмана, шестью годами ранее учившегося в старшей школе Пало-Альто. Но даже это имя не было настоящим. В Принстоне в конце концов выяснили, что на самом деле это был Джеймс Хоуг, 31-летний мужчина, некоторое время назад отбывавший наказание в тюрьме штата Юта за хранение краденых инструментов и деталей от велосипеда. Он покинул Принстон уже в наручниках.

      Годы спустя Хоуга арестовывали еще несколько раз по факту хищения. В ноябре, когда его задержали за кражу в Аспене, штат Колорадо, он снова попытался выдать себя за другого.

      История человечества знает множество столь же искусных и опытных лжецов, каким был Хоуг.

      Среди них были преступники, распространявшие лживые сведения, оплетавшие ими всех вокруг, как паутиной, чтобы получить незаслуженные блага. Так делал, например, финансист Берни Мейдофф (Bernie Madoff), в течение долгих лет получавший от инвесторов миллиарды долларов, пока его финансовая пирамида не развалилась.

      Среди них были и политики, которые прибегали ко лжи, чтобы прийти к власти или удержать ее. Известный пример — Ричард Никсон (Richard Nixon), отрицавший малейшую связь между собой и Уотергейтским скандалом.

      Иногда люди лгут, чтобы привлечь внимание к своей фигуре. Именно этим можно было бы объяснить заведомо ложное утверждение Дональда Трампа, будто на его инаугурацию пришло больше людей, чем когда Барак Обама впервые вступал в президентские полномочия. Люди лгут, чтобы загладить проступки. Так, во время летних Олимпийских игр в 2016 году американский пловец Райан Лохте (Ryan Lochte) утверждал, что стал жертвой вооруженного ограбления. На самом же деле он с другими членами сборной, пьяный, после вечеринки столкнулся с охраной, когда портил чужое имущество. И даже среди ученых, людей, казалось бы, посвятивших себя поиску правды, можно найти фальсификаторов: претенциозное исследование о молекулярных полупроводниках оказалось не более чем обманом.

      Эти лжецы обрели известность из-за того, что лгали вопиюще нагло и с самыми разрушительными последствиями. И все же в таком мошенничестве нет ничего сверхъестественного. Все эти самозванцы, аферисты и самовлюбленные политики — лишь вершина айсберга той лжи, которой опутана вся человеческая история.

      Оказывается, обман — это то, с чем мастерски справляются практически все. Мы с легкостью лжем незнакомцам, коллегам, друзьям и любимым, лжем по-крупному и по мелочам. Наша способность быть нечестными настолько же глубоко сидит в нас, как и необходимость доверять окружающим. Забавно, что именно поэтому нам так сложно отличить ложь от правды. Лживость настолько тесно связана с нашей природой, что было бы справедливо сказать, что вранье — человечно.

      Впервые вездесущность лжи была системно зафиксирована Беллой ДеПауло (Bella DePaulo), социальным психологом из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Около двадцати лет назад ДеПауло с коллегами попросила 147 человек в течение недели записывать каждый раз, когда и по каким обстоятельствам они пытались ввести окружающих в заблуждение. Исследование показало, что в среднем человек врет раз или два в день.

      В большинстве случаев ложь была безобидной, она была нужна, чтобы скрыть промахи или чтобы не задеть чужие чувства. Кто-то использовал ложь в качестве отговорки: например, сказал, что не вынес мусор просто потому, что не знал, куда. И все же, иногда обман был призван создать ложное впечатление: кто-то уверял, что он — сын дипломата. И хотя за такие проступки и винить особенно нельзя, более поздние подобные исследования ДеПауло показали, что каждый из нас хотя бы раз врал «серьезно» — например, скрывал измену или делал ложное заявление о действиях коллеги.

      Тот факт, что у каждого должен быть талант к обману, не должен нас удивлять. Исследователи предполагают, что ложь как модель поведения появилась вслед за языком. Способность манипулировать другими без использования физической силы, вероятно, предоставила преимущество в борьбе за ресурсы и партнеров, подобно эволюции обманных тактик, таких как маскировка. «По сравнению с другими способами концентрации своей силы, обманывать легче. Намного легче лгать, чтобы получить чьи-то деньги или состояние, чем ударить по голове или ограбить банк», — объясняет Сиссела Бок (Sissela Bok), преподаватель этики из Гарвардского университета, одна из самых известных теоретиков в данной области.

      Как только ложь была признана исконно человеческой чертой, социологи и нейробиологи начали предпринимать попытки пролить свет на природу и истоки такого поведения. Как и когда мы учимся врать? Откуда берутся психологические и нейробиологические основы лживости? Где для большинства проходит грань допустимого? Исследователи говорят, что мы склонны верить лжи, даже когда она однозначно противоречит очевидным фактам. Эти наблюдения наводят на мысль о том, что наша склонность к обману других, как и предрасположенность стать жертвой обмана, особенно актуальны в век социальных медиа. Наша способность как общества отделять правду от лжи находится в большой опасности.

      Когда я был в третьем классе, один из моих одноклассников принес лист наклеек с гоночными машинами, чтобы похвастаться. Наклейки были просто замечательные. Я так хотел их заполучить, что во время урока физкультуры остался в раздевалке и переложил лист из рюкзака одноклассника в свой. Когда школьники вернулись, мое сердце бешено колотилось. В панике испугавшись, что меня разоблачат, я придумал предупредительную ложь. Я сказал учителю, что два подростка прикатили к школе на мотоцикле, зашли в класс, порылись в сумках и убежали с наклейками. Как вы могли догадаться, эта выдумка рассыпалась при первой же проверке, и я скрепя сердце вернул то, что стащил.

      Мое наивное вранье — поверьте, с тех пор я стал хитрее — соответствовало моему уровню доверчивости в шестом классе, когда друг сказал мне, что у его семьи есть летательная капсула, которая может перенести нас в любую точку мира. Готовясь к полету на этом воздушном судне, я попросил родителей упаковать мне несколько обедов для путешествия. Даже когда мой старший брат давился от смеха, я все равно не желал усомниться в утверждениях моего товарища, и в конечном итоге его отцу пришлось сказать, что меня развели.

      Ложь, подобная моей лжи или лжи моего друга, была обычным делом для детей нашего возраста. Как и развитие навыков речи или ходьбы, ложь является чем-то вроде одной из основ развития. В то время как родителей беспокоит ложь их детей — для них это сигнал начала потери невинности — Канг Ли (Kang Lee), психолог из Университета Торонто, считает, что такое поведение у малышей — сигнал: когнитивное развитие на верном пути.

      Чтобы исследовать детскую ложь, Ли и его коллеги используют простой эксперимент. Они просят ребенка угадать спрятанную от него игрушку по проигрываемой аудиозаписи. Для первых игрушек аудиоподсказка очевидна — лай собаки, мяуканье кошки — и дети отвечают с легкостью. Последующие проигрываемые звуки вообще не связаны с игрушкой. «Ты включаешь Бетховена, а игрушка в итоге — машинка», — объясняет Ли. Затем экспериментатор покидает комнату под предлогом телефонного звонка — ложь во имя науки — и просит малыша не подглядывать. Вернувшись, он спрашивает ответ и затем задает ребенку вопрос: «Ты подсмотрел или нет?»

      Как выяснили Ли и его команда исследователей, большинство детей не могут устоять перед тем, чтобы подсмотреть. Процент детей, которые подглядывают и затем лгут об этом, зависит от возраста. Среди двухлетних нарушителей только 30% не признаются. Среди трехлетних лжет каждый второй. А к 8 годам уже 80% утверждают, что не подсматривали.

      К тому же, с возрастом дети начинают лгать лучше. Трех- и четырехлетние дети обычно просто выпаливают правильный ответ, не понимая, что это выдает их с головой. В 7-8 лет дети учатся скрывать свою ложь, намеренно отвечая неправильно или пытаясь сделать так, чтобы их ответ выглядел логичной догадкой.

      Пяти- и шестилетние остаются где-то посередине. В одном из экспериментов Ли использовал игрушку Динозавра Барни (персонаж американского мультсериала «Барни и друзья» — прим. Newochem). Пятилетняя девочка, отрицавшая, что подсмотрела за ширму, попросила Ли пощупать спрятанную игрушку перед ответом. «И вот она кладет свою руку под ткань, закрывает глаза и говорит: „А, я знаю, это Барни». Я спрашиваю: „Почему?» Она отвечает: „Он фиолетовый на ощупь»».

      Ложь становится хитрее, по мере того как ребенок учится ставить себя на чье-то место. Известная многим как модель мышления, эта способность появляется вместе с пониманием чужих убеждений, намерений и знаний. Следующей опорой лжи являются исполнительные функции мозга, отвечающие за планирование, внимательность и самоконтроль. Двухлетние вруны из эксперимента Ли показывали лучшие результаты в тестах модели психики человека и исполнительных функций, чем те дети, которые не лгали. Даже среди 16-летних хорошо лгущие подростки превосходили по этим характеристикам неважных обманщиков. С другой стороны, дети с аутизмом, как известно, имеющие задержку в развитии здоровой модели психики, не сильно хороши во лжи.

      Недавно утром я вызвал Uber и поехал навестить Дэна Ариэли (Dan Ariely), психолога из университета Дьюка и одного из лучших в мире экспертов в области лжи. И хотя интерьер машины выглядел опрятно, внутри стоял сильный запах грязных носков, а водитель, несмотря на вежливое обращение, с трудом ориентировалась в дороге к месту назначения. Когда мы наконец добрались, она с улыбкой попросила дать ей оценку в пять звезд. «Безусловно», — ответил я. Позже я дал оценку в три звезды. Я успокоил себя мыслью, что лучше не вводить в заблуждение тысячи пассажиров Uber.

      Ариэли впервые проявил живой интерес к нечестности около 15 лет назад. Просматривая журнал во время длительного полета, он наткнулся на тест на сообразительность. Ответив на первый вопрос, он открыл страницу с ответами чтобы посмотреть, был ли он прав. Вместе с тем он мельком взглянул на ответ на следующий вопрос. Неудивительно, что продолжая решать в том же духе, Ариэли в итоге получил очень хороший результат. «Закончив, я понял, что обманул сам себя. По-видимому, я хотел знать, насколько умен, но в то же самое время и доказать, что я настолько умен». Этот эпизод пробудил у Ариэли интерес к изучению лжи и других форм нечестности, который он сохранил по сей день.

      В экспериментах, которые проводит ученый со своими коллегами, добровольцам дают тест с двадцатью простыми математическими задачами. В течение пяти минут они должны решить как можно больше, а потом им платят за количество правильных ответов. Им говорят бросить лист в бумагорезку перед тем, как сказать, сколько задач они решили. Но на самом деле листы не уничтожаются. В итоге выясняется, что многие волонтеры лгут. В среднем они докладывают о шести решенных задачах, когда на самом деле результат равен примерно четырем. В разных культурах результаты одинаковы. Большинство из нас врут, но только немного.

      Вопрос, который Ариэли находит интересным, — не почему так многие из нас лгут, но скорее почему они не лгут намного больше. Даже когда размер вознаграждения значительно увеличивается, добровольцы не повышают степень обмана. «Мы даем возможность украсть много денег, а люди обманывают только немного. Значит, что-то не дает нам — большей части из нас — лгать до самого конца», — говорит Ариэли. По его словам, причина в том, что мы хотим видеть себя честными, потому что в той или иной мере усвоили честность как ценность, преподнесенную обществом. Именно поэтому большинство из нас (если вы, конечно, не социопат) ограничивают количество раз, когда хотят обмануть кого-то. То, насколько далеко большинство из нас готовы зайти, — Ариэли с коллегами показали это — определяется социальными нормами, родившимися в результате негласного консенсуса, — как, например, взять домой пару карандашей из канцелярского шкафа на работе стало чем-то негласно приемлемым.

      Подчиненные Патрика Коуэнберга (Patrick Couwenberg) и его партнеры по судейской коллегии в Высшем Суде округа Лос-Анджелеса считали его американским героем. По его словам, он был награжден медалью «Пурпурное сердце» за ранение во Вьетнаме и участвовал в тайных операциях ЦРУ. Судья также мог похвастаться впечатляющим образованием: степени бакалавра по физике и магистра психологии. Ничто из этого не было правдой. Когда его разоблачили, он оправдывался тем, что страдает патологической склонностью ко лжи. Однако от увольнения это его не спасло: в 2001 году вруну пришлось освободить судейское кресло.

      Среди психиатров нет общего мнения, есть ли связь между психическим здоровьем и тягой к обману, хотя люди с определенными расстройствами и вправду особенно склонны к определенным видам обмана. Социопаты — люди с антисоциальным расстройством личности — используют манипулятивную ложь, а нарциссисты лгут, чтобы улучшить свой имидж.

      Но есть ли что-то уникальное в мозгу людей, лгущих больше остальных? В 2005 году психолог Ялинь Янь (Yaling Yang) и ее коллеги сравнили сканы мозга взрослых людей из трех групп: 12 регулярно лгущих, 16 антисоциальных, но нерегулярно лгущих людей и 21 человек без антисоциального расстройства и привычки лгать. Исследователи обнаружили у лжецов как минимум на 20% больший объем нейроволокон в префронтальной коре, что может свидетельствовать о том, что в их мозгу — более прочные нейронные связи. Возможно, это подталкивает их ко лжи, поскольку они с большей легкостью врут, чем другие люди, или, может быть, это, напротив, стало результатом частого обмана.

      Психологи Нобухито Абе (Nobuhito Abe) из Киотского университета и Джошуа Грин (Joshua Greene) из Гарварда просканировали мозг испытуемых с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии и обнаружили, что нечестные люди демонстрировали более высокую активность в прилежащем ядре — структуре в базальных отделах переднего мозга, играющей ключевую роль в выработке вознаграждений. «Чем больше возбуждается ваша система вознаграждений от возможности получить деньги, — даже в совершенно честном состязании — тем больше вы склонны жульничать», — объясняет Грин. Иными словами, жадность может повышать предрасположенность ко лжи.

      Одна ложь может вести к следующей, снова и снова, как это видно из спокойной и невозмутимой лжи таких серийных мошенников, как Хоуг. Невролог из Университетского колледжа Лондона Тали Шарот (Tali Sharot) и ее коллеги в своем эксперименте продемонстрировали, как мозг приучается к стрессу или эмоциональному дискомфорту, сопровождающему нашу ложь, благодаря чему в следующий раз нам становится легче обманывать. На сканах мозга участников команда исследователей уделяла основное внимание миндалевидной железе — участку, занятому в обработке эмоций.

      Исследователи обнаружили, что с каждым обманом реакция железы была все слабее, даже если ложь становилась серьезнее. «Возможно, мелкие обманы могут привести к более крупным», — утверждает Шарот.

      Многое из того знания, с помощью которого мы ориентируемся в мире, нам рассказывают другие люди. Без нашего изначального доверия к человеческому общению мы бы были парализованы как индивиды и не имели бы социальных отношений. «Мы очень многое получаем благодаря доверию, и от того, что иногда нас дурачат, вред сравнительно невелик», — говорит Тим Левайн (Tim Levine), психолог из Университета Алабамы в Бирмингеме, называющий эту идею теорией правды по умолчанию.

      Природная доверчивость делает нас изначально уязвимыми к обману. «Если вы кому-нибудь скажете, что вы пилот, он не будет сидеть и думать: „А может, он не пилот?» Почему он сказал, что он пилот? Никто так не думает», — говорит Фрэнк Абигнейл-младший (Frank Abagnale, Jr), консультант по безопасности, чьи преступления молодости, включающие в себя подделку чеков и выдачу себя за пилота самолета, послужили основой для фильма «Поймай меня, если сможешь». «Поэтому мошенничество и работает: когда звонит телефон и определитель номера показывает, что это налоговая служба, люди машинально думают, что это налоговая служба. Им не приходит в голову, что кто-то может подделать номер вызывающего абонента».

      Роберт Фельдман (Robert Feldman), психолог из Университета штата Массачусетс, называет это «преимуществом лжеца». «Люди не ожидают лжи, не выискивают ее и зачастую хотят слышать именно то, что им говорят», — поясняет он. Мы почти не сопротивляемся обману, который нас радует и успокаивает, будь то лесть или обещание невиданных выгод от инвестиций. Когда нам лгут люди, у которых есть богатство, власть, высокий статус, нам еще легче проглотить эту наживку, что доказывают сообщения доверчивых журналистов о якобы ограбленном Лохте, чей обман впоследствии быстро вскрылся.

      Исследования показали, что мы особенно уязвимы для лжи, которая согласуется с нашим мировоззрением. Мемы, в которых говорится, будто Обама родился не в США, отрицаются изменения климата, вина за теракты 11 сентября возлагается на американское правительство и распространяются прочие «альтернативные факты», как назвал свои заявления об инаугурации советник Трампа, становятся все популярнее в интернете и социальных сетях именно из-за этой уязвимости. И опровержение не ослабляет их влияния, поскольку люди оценивают предоставленные доказательства сквозь призму существующих мнений и предубеждений, говорит Джордж Лакофф (George Lakoff), профессор когнитивной лингвистики в Калифорнийском университете в Беркли. «Если вы сталкиваетесь с фактом, который не вписывается в ваше мировоззрение, вы его либо не замечаете, либо игнорируете, либо высмеиваете, либо оказываетесь в замешательстве — либо жестко его критикуете, если видите в нем угрозу».

      Недавнее исследование, проведенное Брайони Суайр-Томпсон (Briony Swire-Thompson), доктор когнитивной психологии в Университете Западной Австралии, доказывает неэффективность фактической информации в развенчании неверных убеждений. В 2015 году Суайр-Томпсон и ее коллеги предоставили примерно двум тысячам взрослых американцев одно из двух утверждений: «Прививки вызывают аутизм» или «Дональд Трамп сказал, что прививки вызывают аутизм» (несмотря на отсутствие соответствующих научных доказательств, Трамп неоднократно утверждал, что такая связь есть).

      Неудивительно, что участники, являвшиеся сторонниками Трампа, почти без колебаний приняли эту информацию, когда рядом с ней стояло имя президента. После этого участники ознакомились с обширным исследованием, в котором объяснялось, почему связь между прививками и аутизмом — заблуждение; затем их снова попросили оценить степень веры в эту связь. Теперь участники, независимо от политических убеждений, согласились, что связи не существует. Но при повторной проверке спустя неделю оказалось, что их вера в дезинформацию опустилась почти до первоначального уровня.

      Другие исследования показали, что доказательства, опровергающие ложь, могут даже усилить веру в нее. «Люди склонны думать, что знакомая им информация истинна. Поэтому каждый раз, когда вы ее опровергаете, вы рискуете сделать ее более привычной, из-за чего опровержение, как ни странно, становится даже менее эффективным в долгосрочной перспективе», — говорит Суайр-Томпсон.

      Я сам испытал этот феномен на себе вскоре после того, как поговорил со Суайр-Томпсон. Когда друг прислал мне ссылку на статью со списком десяти самых коррумпированных политических партий мира, я тут же опубликовал ее в группе в WhatsApp, где было около сотни моих школьных друзей из Индии. Мой энтузиазм был вызван тем, что на четвертом месте в списке был Индийский национальный конгресс, в последние годы замешанный во множестве коррупционных скандалов. Я сиял от радости, потому что я — не фанат этой партии.

      Но вскоре после публикации ссылки я обнаружил, что этот список, куда были включены партии из России, Пакистана, Китая и Уганды, не был основан ни на каких цифрах. Его составил сайт под названием BBC Newspoint, что похоже на какой-то солидный источник. Однако я выяснил, что он никак не связан с настоящей компанией BBC. В группе я извинился и сказал, что в этой статье, скорее всего, написана неправда.

      Это не помешало остальным несколько раз за следующий день снова скинуть ссылку в группу. Я осознал, что мое опровержение не возымело никакого эффекта. Многие мои друзья, разделявшие неприязнь к Партии Конгресса, были уверены, что этот список верен, и каждый раз, делясь им, они неосознанно, а может быть, и осознанно, делали его более легитимным. Противостоять выдумке фактами было невозможно.

      Как в таком случае помешать стремительному наступлению неправды на нашу общую жизнь? Ясного ответа нет. Технологии открыли новые возможности для обмана, в очередной раз усложнив в вечную борьбу между желанием лгать и желанием верить.

    • #3927 Ответить
      Arc
      Хранитель

      Америка была основана на тайнах и лжи

      Шпионаж, похищения людей, тайные методы политической пропаганды — все это такое же исконно американское, как и Джордж Вашингтон

      Стивен Нотт (STEPHEN F. KNOTT)

      При всем уважении к составителю житий святых из ранней американской эпохи Парсону Вимсу (Parson Weems) (автор первой биографии Джорджа Вашингтона, весьма идеализированной и местами недостоверной — прим. пер.), Вашингтон неплохо умел лгать. Надо сказать, что лгал он часто. Талантом обмана также обладали Джеймс Мэдисон и Томас Джефферсон, которые, если использовать фразу бывшего вице-президента Дика Чейни, «работали на темной стороне». И хотя сноровка отцов-основателей в искусстве темных дел противоречит тому облику святости, который им создали, без них война за независимость вряд ли закончилась бы победой.

      Согласно популярной истории, тайные операции и причастность к ним исполнительной власти являются раковой опухолью, возникшей лишь в XX веке, с появлением «имперского президентства», а также с усилением Центрального разведывательного управления и Агентства национальной безопасности. Но это фикция. К сожалению, сказки об американской истории превратились в проповедь, читаемую повсеместно. Их признала за факт комиссия Черча (расследовала законность разведывательной деятельности ЦРУ и ФБР после Уотергейтского скандала — прим. пер.) в 1970-х годах, их возродили заново в докладе комиссии по расследованию обстоятельств дела «Иран-Контрас», а теперь в них вдохнули новую жизнь правые либертарианцы. Как отмечал Джефферсон, для отцов-основателей «законы необходимости, самосохранения и спасения страны, оказавшейся в опасности», были важнее традиционных норм поведения и любых писаных законов. Ссылаться на этих людей в речах с осуждением тайных операций и секретных служб — значит искажать их слова и игнорировать их роль в подобных делах.

      Выступив против величайшей сверхдержавы своего времени, Вашингтон понимал, что в борьбе с более сильным и грозным врагом обман выполняет важную функцию. Хотя в исторических панегириках, где первый президент Америки фигурирует в качестве консервативного полубога, о его любви к шпионажу ничего не пишут, следует сказать, что о шпионском ремесле он не забывал никогда.

      Когда Вашингтон в 1775 году принял командование Континентальной армией, он в первую очередь нанял шпиона, чтобы тот отправился в тыл врага и докладывал о действиях британцев в Бостоне. Он демонстрировал огромную энергию в качестве начальника разведки, и даже оплачивал тайные операции из личных средств. На его взгляд, эти операции были исключительно важны для победы в войне, и они были настолько секретными, что Вашингтон даже не информировал о них Континентальный конгресс. В 1777 году он откровенно заявил: «Есть определенные тайны, от сохранения которых зачастую зависит спасение армии; это секреты, которые не следует доверять бумаге, и более того, с которыми можно ознакомить только главнокомандующего».

      Но его преданность шпионажу носила прагматический характер. Вашингтон понимал, что для успеха в борьбе между странами нужны тайные операции, а также люди, готовые пожертвовать моральными нормами; но ему никогда особенно не нравилась ни тактика таких действий, ни личности, занимавшиеся шпионской работой. В 1779 году она даже жаловался на «сомнительных типов», без которых невозможно ведение тайной войны, и предупреждал своих офицеров разведки, что им следует опасаться двойных агентов. Тем не менее, Вашингтон верил в то, что эти агенты и их нечистоплотные методы необходимы для защиты американских интересов.

      Если бы Вашингтон был жив сегодня, и если бы он включился в дебаты на тему внутреннего шпионажа, он бы наверняка вступил в конфликт с современными либертарианскими взглядами на неприкосновенность частной переписки и общения. Иными словами, Вашингтон разошелся бы во мнениях с сенатором от Кентукки Рэндом Полом (Rand Paul), с сенатором от Вермонта Патриком Лихаем (Patrick Leahy) и с членом палаты представителей от Мичигана Джастином Эмашем (Justin Amash), которые негодуют из-за того, что государство отслеживает частную переписку и телефонные разговоры, хотя и отрицает это. Вашингтон считал, что тайное вскрытие почты это важный инструмент национальной безопасности, и инструктировал своих агентов, чтобы они искали способы, «как открывать конверт, не вскрывая печатей, копировать содержание, и чтобы далее письмо шло по назначению». Вашингтон утверждал, что такой сбор разведывательной информации дает Америке «неисчислимые преимущества». Он также чувствовал себя вполне комфортно, используя в качестве разведчиков духовенство. В 1778 году он потребовал, чтобы капеллан выведал важную информацию у двух схваченных британских шпионов, которых ждала смертная казнь. Вашингтон дал капеллану указание воспользоваться тем обстоятельством, что эти люди захотят исповедоваться перед Господом, а по умолчанию и перед Джорджем Вашингтоном, прежде чем отправиться к Вратам рая.

      В отношении Вашингтона к тайным операциям был какой-то элемент беспощадности. В марте 1782 года он утвердил план политического похищения, целью которого было схватить наследника британского престола во время его визита в Нью-Йорк. Вашингтон создал специальную команду, которая должна была похитить будущего короля Вильгельма IV, чтобы потом обменять его на предателя Бенедикта Арнольда (Benedict Arnold) или воспользоваться им в качестве рычага давления, добиваясь освобождения американских военнопленных. Операцию отменили, когда о ней стало известно британской разведке, и охрана принца была удвоена. Но если бы Вашингтон настоял на своем, будущего короля Англии похитили бы прямо на улице и заковали в кандалы.

      Методы введения в заблуждение он использовал не только против противника. Одним из величайших триумфов Вашингтона в годы войны стала Йорктаунская кампания 1781 года. Победа в ней была одержана в том числе и благодаря его военным хитростям. Генерал решил: дабы убедить британцев, что он намерен наступать на Нью-Йорк, а не идти маршем на юг, ему нужно ввести в заблуждение не только британских военных, но и американских руководителей. Он так хотел «заставить американские власти поверить в свой план атаки Нью-Йорка, что продолжал набирать рекрутов в среднеатлантических штатах, у которых не было особого желания отправляться воевать на юг». Об этом Вашингтон в 1788 году рассказывал Ноа Уэбстеру (Noah Webster). Свою операцию по дезинформации генерал проводил даже в собственной армии. Позже он поделился с Уэбстером: «Были предприняты усилия по введению в заблуждение нашей собственной армии, ибо я всегда предполагал, что когда обман не осуществляется в полной мере дома, он не может иметь достаточного успеха за границей».

      Вашингтон и прочие ветераны войны за независимость, включая Александра Гамильтона, который работал в самом центре разведывательной сети (вместе с Томасом Джефферсоном, Джеймсом Мэдисоном и Джоном Джеем, занимавшимися в этом конфликте политическими и дипломатическими делами), считали, что созданному в 1789 году новому правительству необходимо избавиться от ряда проблем, которые угрожали американской безопасности в рамках договора об образовании конфедерации. Они стремились передать ту единоличную власть, которой обладал Вашингтон по этому договору, вновь создаваемой президентской канцелярии, чтобы можно было проводить более последовательную и умную внешнюю и военную политику, в том числе, с применением тайных средств.

      Умелое использование разведки и обмана в ходе Войны за независимость заставило президента Вашингтона прийти к выводу о необходимости создать фонд секретной службы исполнительной власти, который мог бы заниматься «разведывательными делами», как писал Джон Джей в «Записках федералиста». Вашингтон полагал, что разведывательные операции это исключительная прерогатива исполнительной власти. Этот урок он усвоил дорогой ценой, неоднократно убедившись в неспособности Континентального конгресса хранить тайну. Он не видел особой пользы в постоянных комитетах палаты представителей и сената по разведке, считая их посягательством на свои исполнительные полномочия, изложенные во второй статье конституции, в том числе на его права как главнокомандующего и главного дипломата страны. Всех отцов-основателей в особенности беспокоила палата представителей, поскольку во внешних делах они отводили этому органу власти минимальную роль.

      В своем первом ежегодном послании к конгрессу Вашингтон попросил создать фонд «секретной службы» под контролем президента, который дал бы главе исполнительной власти возможность проводить тайные операции без надзора со стороны конгресса. Конгресс утвердил просьбу президента в 1790 году при поддержке со стороны члена палаты представителей Джеймса Мэдисона. Тем самым, Вашингтон получил возможность обойти стороной обычный порядок подчиненности, введенный конгрессом. По сути дела, президент получил карт-бланш на проведение тайных операций, самостоятельно решая, какие из них необходимы в национальных интересах страны.

      Созданный Вашингтоном разведывательный аппарат сохранился после его ухода — и разросся. Больше всех осуществлять тайные схемы был склонен президент Томас Джефферсон. «Мудреца из Монтичелло» часто изображают как сторонника почтительного отношения к конгрессу и поборника открытости и подотчетности, но на самом деле, именно он стал предтечей тех «имперских президентов», которые появились в 20-м веке. Джефферсон использовал фонд секретной службы гораздо чаще и активнее, чем любой американский президент до него. Он стал для него чем-то вроде «смазочного фонда», чтобы подкупать индейские племена и забирать их территории. Из средств этого фонда была профинансирована первая тайная операция по свержению иностранного правительства. Со времен пребывания во Франции в должности американского посланника Джефферсон буквально влюбился в тайные операции. В какой-то момент он попытался тайно получить у испанского правительства план, где был проложен маршрут канала по Панамскому перешейку. Он также использовал источник в Голландии для получения информации о закулисной деятельности голландского правительства и для вброса в голландскую прессу историй, выгодных для американских интересов.

      Вторя Вашингтону, Джефферсон выражал уверенность в том, что использование секретных инструментов американского государства должно быть прерогативой исполнительной власти. В 1807 году Джефферсон написал федеральному судье Джорджу Хэю (George Hay), который приходился зятем президенту Джеймсу Монро (James Monroe): «Все нации пришли к выводу, что для успешного ведения своих дел как минимум некоторые из этих [исполнительных] процедур должны быть известны только осуществляющему их должностному лицу из исполнительной власти». Ранее он отмечал: «По конституции сенат не должен быть знаком с проблемами исполнительной власти… а поэтому он не имеет права судить о необходимости проведения той или иной миссии в том или ином месте… которой требуют особые и тайные обстоятельства. Все это находится в ведении президента». В связи с этим неудивительно, что Джефферсон использовал частных лиц для проведения деликатных операций, обходя стороной конгресс, который, надзирая за разведкой, имел склонность к утечкам информации. В одном из случаев в 1804 году Джефферсон воспользовался услугами частного лица, которое доставило секретное письмо американскому посланнику во Франции, где было зашифрованное сообщение и инструкция об использовании частных каналов для ведения государственных дел.

      В определенном смысле такая привязанность США к шпионажу на раннем этапе своего существования была практичным выбором. Джефферсон и Мэдисон имели склонность к проведению тайных операций, потому что они позволяли им демонстрировать американскую мощь и оказывать влияние минимальными средствами, не создавая большую регулярную армию. Это просматривается в политике госсекретаря Джефферсона в отношении индейских племен, в которой часто использовались взятки как средство, помогающее убедить их уступить свою территорию. Джефферсон кратко изложил свои взгляды в письме от апреля 1791 года на имя Джеймса Монро, которому предстояло стать пятым президентом США: «Я надеюсь, этим летом мы дадим хорошую взбучку индейцам, а затем изменим свой план, перейдя от войны к подкупу». Такую политику он смог реализовать в полной мере, когда был избран на пост президента.

      В секретном письме от 1804 года будущему президенту Уильяму Генри Гаррисону, который в то время был губернатором территории Индиана, Джефферсон потребовал увеличить количество торговых домов на подконтрольной индейцам территории, чтобы их видные вожди влезали в крупные долги и расплачивались землей. Кроме того, президент Джефферсон распорядился провести тайную операцию по свержению короля Триполи (первая операция такого рода в истории США), для чего был завербован один недовольный член королевской семьи, выполнявший американские указания. Потом президент неохотно рассказал об этой операции в конгрессе, в особенности упирая на то, что созданную для возведения на престол мятежного королевского родственника армию наемников в конце концов решили не использовать.

      Знаменитая экспедиция Льюиса и Кларка, проведенная по указанию Джефферсона в 1804 году, в первую очередь была разведывательной операцией, а уж потом научной работой по изучению новых видов флоры и фауны. Приверженность третьего президента США «темной стороне» заметна и в других вещах: например, он пытался убедить своего друга президента Мэдисона в ответ на поджог Белого дома британцами нанять людей в Лондоне, чтобы они сожгли собор Святого Павла.

      Автор конституции Джеймс Мэдисон служил при Джефферсоне государственным секретарем и прекрасно знал о привязанности своего начальника к неприглядным потребностям международных отношений. Но сам Мэдисон не был их большим поклонником. Впрочем, в 1805 году госсекретарь нанял проститутку для тунисского посланника, воспользовавшись для этой цели средствами из фонда секретной службы. Сделал он это для обеспечения успеха на переговорах. Хотя Мэдисон относился к конгрессу с большим почтением, чем Джефферсон, он тоже проводил свои собственные тайные операции, например, финансировал «внезапные» вспышки недовольства против испанцев во Флориде, чтобы отнять эти земли для США. Позже, в ответ на критику, Мэдисон представил в конгресс и зарубежным государствам очень путаные отчеты о действиях своего правительства. Накануне войны 1812 года он потратил 50 тысяч долларов из тайного фонда на покупку писем у британского агента, который утверждал, что может доказать факт заговора федералистов Новой Англии, вознамерившихся отделиться от союза.

      Можно сказать, что отцы-основатели не имеют никакого отношения к сегодняшним дебатам по вопросам разведки, потому что Соединенные Штаты очень далеко ушли от их нецивилизованных методов работы. Но использовать имена Джефферсона и Вашингтона для ограничения или запрета подобных операций — значит искажать историю. Эти операции — такая же часть американской истории, как Вашингтон, Джефферсон или Мэдисон. Сказочный образ отцов-основателей как беспорочных святых, у которых все стороны светлые, — выдумка правых либертарианцев и левых либералов. Нравится нам или нет, но это неправда.

Ответ в теме: Почему мы лжем?

Вы можете использовать BBCodes для форматирования вашего текста.
Ваш аккаунт не может использовать продвинутые BBCodes, они будут удалены перед сохранением.

Ваша информация:




:bye: 
:good: 
:negative: 
:scratch: 
:wacko: 
:yahoo: 
B-) 
:heart: 
:rose: 
:-) 
:whistle: 
:yes: 
:cry: 
:mail: 
:-( 
:unsure: 
;-)